3 книги в месяц за 299 

Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших днейТекст

3
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней
Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней
− 20%
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 598  478,40 
Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней
Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней
Аудиокнига
Читает Елена Березина
299 
Подробнее
Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней | Карлин Дэн
Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней | Карлин Дэн
Бумажная версия
542 
Подробнее
Хардкорная история. Апокалиптические моменты от древности до наших дней | Карлин Дэн
Бумажная версия
566 
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Посвящается Бриттани, Лив и Эйвери


Dan Carlin

THE END IS ALWAYS NEAR: APOCALYPTIC MOMENTS, FROM THE BRONZE AGE COLLAPSE TO NUCLEAR NEAR MISSES


Copyright © 2019 by Dan Carlin Published by arrangement with Harper, an imprint of HarperCollins Publishers


В оформлении обложки использована фотография: Time Life Pictures / Department Of Energy (DOE) / Gettyimages.ru


© Новикова Т.О., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Вы когда-нибудь задумывались, что современная цивилизация может погибнуть, а наши города превратятся в руины?

Похоже на избитую тему научно-фантастических романов: археологи будущего осторожно бродят среди проржавевших скелетов небоскребов Нью-Йорка, Лондона или Токио, по тоннелям метро или канализации; выкапывают наших мертвецов из могил и изучают их так же, как мы сегодня изучаем древнеегипетские мумии; пытаются расшифровать наш язык, код нашего письма и гадают, кем мы были. Невозможно даже представить, что наши могилы, здания и останки будут изучать так же, как сегодня мы изучаем древние археологические находки. Но вполне возможно, что тот, кто стал мумией, выставленной в музее, точно так же думал о своем времени и месте.

Конечно, правильного ответа на подобный вопрос не существует. Многие вопросы, поднятые в этой книге, относятся к той же категории – вопросы без ответов. Возможно, это и делает их такими интересными.

Простая фиксация свидетельств прошлого и экстраполяция их на будущее могут произойти удивительно быстро. Представляя, как то, что уже не раз случалось в истории, повторится в современную эпоху, мы погружаемся в сферу фантастики. Очень тонкая грань отделяет фактическую историю от недоказуемой и гипотетической фантазии. Мгновение, в котором мы все живем, – это точка, где жесткая хронология записанных имен и дат пересекается с воображаемой альтернативной реальностью возможного будущего. Мысль о том, как мир XXI века погибнет от страшной чумы, подобной пандемиям прошлого, – это фантазия. Но это вполне возможно и не раз случалось до нас. Какова же связь между фактическим прошлым и гипотетическим будущим?

Мне говорили, что любая нормальная книга должна отвечать на вопросы или хотя бы приводить аргументы. Если это так, то перед вами не нормальная книга. Это скорее собрание слабо связанных между собой очерков. У меня нет аргументов, которые совпадали бы с подходом нашего подкаста. Я – не специалист и книгу пишу с точки зрения неспециалиста. Историки, политологи, географы, физики, социологи, философы, писатели и интеллектуалы на протяжении веков изучали проблемы, которые мы поднимаем в этой книге, и каждый делал это собственными методами и рассматривал проблемы с точки зрения собственной эпохи, специальности и культуры.

Если современный географ может привести глобальные исторические аналогии как аргумент о «крахе» цивилизации, а физик с помощью математики может определить вероятность наступления темной эпохи, например столкновения Земли с астероидом, то журналист или рассказчик смотрит на события с человеческой точки зрения [1]. Какие же человеческие истории сохранятся, когда цивилизация погибнет? Когда бомбежка разрушит город человека или пандемия оборвет людские узы, объединяющие общество? Восприятие происходящего через разные участки мозга, в том числе и через эмоции, часто влияет так, как не могут влиять данные, графики и научные исследования. Считайте эту книгу еще одним фрагментом огромной мозаики образа нашего прошлого, который воссоздают представители самых разных дисциплин.

Действительно ли трудные времена закаляют людей? Как воспитание детей оказывает влияние на общество в целом? Сможем ли мы справиться с силой нашего оружия, не уничтожив себя? Могут ли человеческие способности, знания и технологии регрессировать? Это вопросы сумеречной зоны, где верх берут тонкие (а порой и не очень тонкие) обертоны. Эти идеи выходят за рамки современных академических дисциплин и вторгаются на территорию, обычно занимаемую драмой, литературой и искусством.

Но даже без убедительных ответов подобные вопросы увлекательны и обладают потенциальной ценностью. Многие из них – это хрестоматийные «глубокие вопросы», которые всегда лежали в основе философских трудов. Даже простые размышления о них имеют ценность. Некоторые такие вопросы обладают и практической пользой. Они напоминают нам, как часто нечто подобное происходило в прошлом, и заставляют поверить, что в будущем возможно даже то, что сегодня кажется сценарием фантастического фильма. Профессор истории однажды сказал мне, что мы учимся двумя способами: можно положить руку на горячую плиту, а можно положиться на рассказы тех, кто сделал это раньше.

Поклонники моего подкаста Hardcore History давно просили меня написать книгу. Я собрал столько материала, исследований и идей, что было бы совершенно естественно использовать их в качестве основы для подобной книги. Возвращение назад и переработка материала напомнили мне личный тест Роршаха. Раз уж я все это прочитал и изучил, готовясь к выпускам подкаста, значит, эта тема меня интересует, и даже очень.

Если книжная полка человека отражает круг его интересов, то моя выдает увлечение апокалипсисом. Впрочем, это неудивительно, учитывая, как часто наши программы были связаны с той же самой идеей: конец цивилизации в той или иной форме. Нас интересовала не только реакция человечества на апокалипсис, учитывая прошлый опыт и знания, но и то, какими людьми он сделает нас.

Можно ли меня в этом винить? Возвышение и падение империй, войны, катастрофы, сложные ситуации, «большие истории» – все это драматично по самой своей природе [2]. Проверенная временем формула успеха любого материала – развлечение плюс философия, просвещение и практичность.

Историки и рассказчики от Гомера и Геродота до Эдварда Гиббона[3] и Уилла Дюранта [4]поняли это давным-давно. Аякс и Ахиллес кроваво и драматично проложили путь через «Илиаду», одновременно творя «историю». Вот почему Шекспир так часто обращался к прошлому, выбирая материал для своих трагедий.

Но речь не о разнообразии или развлечении. Мы часто погружаемся в историческую эмпатию и размышления. Эти события происходили с людьми из плоти и крови, которые случайно попали в беспощадные жернова истории. Трудно не задуматься, как справились бы мы, оказавшись в подобных обстоятельствах.

Роясь в архивах, я постоянно сталкивался с повторяющимся историческим вопросом, на который не было ответа. Будут ли события разворачиваться так, как всегда, или нет? В определенных обстоятельствах это очень страшный вопрос. И некоторые такие примеры мы обсудим в этой книге.

Столкнемся ли мы снова с пандемиями, которые стремительно уничтожат значительную часть населения? До относительно недавнего времени это считалось вполне нормальным, но сегодня кажется фантастикой.

Большие страны всегда вели войны. В любой следующей войне будут участвовать ядерные державы. Третья мировая война кажется сценарием плохого фильма, но не более ли она вероятна, чем вечный мир между великими державами?

И, наконец, как мы уже спрашивали, можете ли вы представить свой родной город в руинах? Не станут ли когда-то руинами большинство существующих городов? Любой ответ на этот вопрос будет интересным.

 

Хотя будущее по большей части кажется мрачным, достаточно взглянуть на историю, и обстоятельства нашей жизни представляются в лучшем свете. Вспомните, что пережили люди, когда их города подвергались ковровым бомбардировкам, или во время чудовищных эпидемий чумы в Средние века. Рядом с этим ваши проблемы покажутся мелкими. Одной мысли о стоматологии прошлого достаточно, чтобы убедить меня: все-таки мы живем в прекрасные времена.

И все же, несмотря на все различия между людьми разных эпох, определенные события и эры кажутся, как пишет Барбара Такман [5], зеркальными отражениями друг друга. Трудно не задумываться, как бы мы справились с подобными обстоятельствами. Мой дед часто говорил: «Если бы не милость Божья, это могло бы случиться со мной». Благодаря космической удаче мы родились в свое время и в своем месте. Вполне могло бы случиться и так, что мы родились бы в другом месте и другой эпохе. Подобная мысль значительно облегчает историческую эмпатию.

Однако, несмотря на кажущуюся стабильность нашего времени, нет никаких гарантий, что все не изменится в мгновение ока. Примеры, о которых я решил рассказать в этой книге, драматизируют времена, когда происходили эти события. Рискуя показаться дешевым Нострадамусом с плакатом на груди «Конец близок», скажу, что коллапс бронзового века мог бы случиться и с нами. И глобальная супердержава может неожиданно взорваться, как взорвалась древняя Ассирия, оставив после себя колоссальный геополитический вакуум. Наш вариант Рима может распасться, как распалась Римская империя. С легкостью может возникнуть пандемия, и, если она окажется достаточно тяжелой, это заставит нас вспомнить, какой была жизнь людей до современного развития медицины. Может начаться ядерная война или экологическая катастрофа. Мы можем оказаться в ситуации, о которой будущие эпохи будут читать в книгах, ужасаться экстремальному человеческому опыту и учиться на нашем примере тому, как поступать не следует.

В конце концов, гордыня – классическая историческая черта человечества. Как всегда говорил мой отец: «Не зазнавайся!»

Глава I
Действительно ли трудные времена закаляют людей?

На протяжении всей письменной истории существовало убеждение, что трудные времена делают людей лучше и сильнее и эти люди, преодолевая трудности (войны, тяготы и лишения), создают более сильных, более стойких и, возможно, даже более добродетельных потомков.

«История полна шороха шелковых тапочек, спускающихся вниз, и стука деревянных башмаков, поднимающихся наверх», – когда-то сказал Вольтер. Судьбы наций, цивилизаций и обществ решает характер народов, а на характер этот в значительной степени влияют материальное и моральное состояние общества. Эта идея лежала в основе исторических трудов еще древнегреческих авторов, но к середине XX века ее популярность стала снижаться[6]. Современные историки не поддерживают концепцию деревянных башмаков и шелковых тапочек. И тому есть целый ряд веских причин, начиная с отсутствия информации. Очень трудно доказать или количественно оценить аморфные человеческие качества, такие как стойкость и решительность[7], а затем оправдать их включение в академические исторические труды, основанные на фактах и оцениваемые современниками. Но это не означает, что такие качества влияния не оказывают.

Давайте проделаем небольшой ментальный эксперимент. Представьте, что на ринг выходят два боксера. Они одного роста, равного веса, имеют одинаковую подготовку. Они вместе тренируются в одном зале и даже у одного тренера. Все переменные устранены. Что станет решающим фактором победы? Не та ли неопределенная концепция, которую мы называем «стойкостью»? Трудно сказать, что боксер победит, потому что он «более стойкий». И для начала: а почему мы решили, что «стойкость» – это хорошо? Стойкость – неопределенная концепция, в которую все мы верим, и широко пользуемся производными от нее прилагательными. Но термин этот относителен, и представление о нем у каждого человека и в каждой культуре может быть своим[8].

А теперь вместо дерущихся друг с другом боксеров представим себе более масштабное соперничество – между целыми обществами. Что произойдет, к примеру, если Соединенные Штаты Америки сегодня начнут войну со страной таких же географических размеров, с таким же населением, такого же экономического положения и военной мощи, с тем же вооружением и технологиями. И война эта будет жестокой, до безоговорочной капитуляции, когда города обеих стран будут лежать в руинах. Единственное различие между двумя странами в том, что народ, против которого мы сражаемся, население этой мифической зеркальной страны – наши деды.

Большинство тех, кто родился с 1900-х по 1930-е годы, сегодня уже мертвы, но они были частью той группы, которую сегодня называют «величайшим поколением»[9]. Впрочем, в истории было немало тяжелых периодов и поколений, по сравнению с которыми такой эпитет звучит слегка глуповато. Тем не менее, по нашим меркам, представители величайшего поколения были очень стойкими – по-настоящему стойкими. И тому есть основания. Даже до Второй мировой войны эти мужчины и женщины более десяти лет жили в условиях колоссальных экономических трудностей – самых тяжелых в современной мировой истории.

Министр финансов в администрации президента Герберта Гувера Эндрю Меллон полагал, что биржевой крах 1929 года, положивший начало более чем десятилетнему экономическому коллапсу, – вещь хорошая. «Трудности избавят нашу систему от гнили, – говорил Меллон (эти слова приводятся в мемуарах Гувера). – Высокая стоимость жизни снизится. Люди начнут больше работать, вести более высокоморальную жизнь. Ценности укрепятся, а предприимчивые люди подхватят то, что упустили менее компетентные».

Если оценивать ситуацию с точки зрения Меллона, то, возможно, все так и было. Депрессия положила конец «ревущим двадцатым» – времени роскошной жизни, подпольных баров, джаза, веселых девушек, чарльстона и роста популярности кинематографа. То, что Меллону казалось бессмысленной распущенностью, для других было просто весельем. Когда денег становится мало, уже не до веселья.

Когда наступил коллапс, он погубил не всех, но почти половина населения неожиданно оказалась за чертой бедности. Это было очень тяжелое десятилетие. Истории того времени рвут душу, и очень трудно представить, чтобы такое могло быть к лучшему. Немногие в современном мире согласились бы пережить экономическую катастрофу масштабов Великой депрессии ради потенциальных позитивных побочных эффектов.

К началу Второй мировой войны целое поколение прошло через трудности и лишения. А теперь им предстояла самая тяжелая война в мировой истории. Война эта была ужасной, совершенно не похожей на конфликты XXI века. Сегодня великие державы несут незначительные потери, исчисляемые десятками человек, – из-за механического повреждения вертолета или взрыва самодельного взрывного устройства. Сравните это с сотнями тысяч погибших – такие потери США понесли во Второй мировой войне. На одной лишь Иводзиме за тридцать шесть дней боевых действий погибло около семи тысяч американцев, а общие потери составили двадцать шесть тысяч человек. И это только американские потери. А представьте себе миллионы погибших немцев или десятки миллионов китайцев и русских. Интересно, как мы сегодня отнеслись бы к подобным потерям.

И речь идет не только о переживании потерь – но и об их нанесении. Может быть, мы и могли бы это пережить, но, как говорил американский генерал Джордж Паттон, не так нужно побеждать своего противника[10]. Вспомните американские бомбардировки: тысячи самолетов сбрасывали тонные бомб на города, где в одну ночь могли погибнуть десять-пятнадцать тысяч человек. Или представьте жизнь в Лондоне во время Блица, когда германские бомбардировщики бомбили город практически каждую ночь в течение восьми месяцев. Величайшее поколение знало, что над их головами армады самолетов и их бомболюки открыты.

А потом появилось абсолютное оружие – атомные бомбы. История показывает, что наши деды могли их использовать – и использовали[11]. Можете ли вы представить себе, чтобы граждане наших обществ (в отличие от их правительств) сочли подобное развитие событий приемлемым?

Мы слишком цивилизованны, чтобы совершить подобное варварство. Но, значит, мы не смогли бы пережить то, что пережило поколение Второй мировой войны. Если оценить относительную стойкость поколения по шкале от 1 до 10, то величайшее поколение получило бы семерку. Если представить, что в комнате соберется десять человек, рожденных между 1900 и 1930 годами, то семь из них будет соответствовать нашему определению «стойкости». В поколении Х тоже есть стойкие люди: некоторые стали «морскими котиками», другие пешком пересекли Антарктику. Но, пожалуй, лишь двое из каждых десяти представителей этого поколения смогли бы проявить стойкость, необходимую для этого. Так что более стойкими стали далеко не все, а лишь определенный процент. И если этот процент высок, то поколение можно назвать стойким. Вот так можно попробовать применить эту концепцию к целым обществам. Но совершенно ясно, что подобная оценка кажется весьма странной.

В моралистических исторических трудах прошлого формула «тяжелые времена закаляют людей» была обоюдоострой. Времена мягкие и уютные делают людей мягче. Плутарх и Ливий, к примеру, считали, что праздность, трусость и отсутствие добродетели являются плодом чрезмерной расслабленности, роскоши и богатства. Чем больше «мягких» людей, тем более слабым становится общество. В те времена, где граждане должны были защищать свое государство в доспехах и с мечом в руках, подобная слабость становилась вопросом национальной безопасности. Возможно, мы живем в эпоху, когда стойкость в прежнем смысле слова утратила свое значение. Если это так, то какие преимущества «мягкое» общество имеет над обществом «стойким»?

 

Великий историк ХХ века Уилл Дюрант писал о мидийцах. Этот древний народ жил на территории современного Ирана. В те времена, когда писал Дюрант[12], мидийцев считали относительно бедным народом, скотоводами, которые объединились, чтобы сбросить иго Ассирийской империи, после чего стали крупной и самостоятельной державой[13]. Но вскоре, как писал Дюрант, «нация забыла о своей суровой морали и стоицизме. Высшие классы стали рабами моды и роскоши, мужчины щеголяли в расшитых штанах, а женщины увлеклись косметикой и украшениями».

Конечно, не штаны и серьги стали причиной падения Мидийского царства, но Дюрант и многие его современники считали это проявлением изменения и развращенности общества. Качества, обретенные в тяжелые времена, исчезли, а ведь именно они сделали мидийцев стойкими настолько, чтобы избавиться от ига ассирийцев[14].

Историк середины ХХ века Честер Старр писал о Спарте. Это общество сумело создать лучших воинов древнего мира. Спартанские солдаты подняли аграрное государство Пелопоннеса на немыслимую высоту. Население Спарты было невелико, а экономика довольно скромна. Но спартанское общество и культура поддерживали и укрепляли армию и солдатский дух. Каждый мужчина готовился к войне и должен был служить в армии до шестидесяти лет.

Подготовленная гражданская милиция существовала во многих обществах, особенно в Древней Греции, но в Спарте этот элемент общества был доведен до крайности. Процесс формирования личности начинался на самой заре жизни: новорожденные считались сырьем для армии. Спартанского младенца предъявляли совету старейшин, и те определяли, достаточно ли он крепок, чтобы жить дальше. «Любого младенца, который казался неполноценным, сбрасывали со скалы горы Тайгет на острые камни», – писал Старр[15].

Спартанские младенцы, которых считали достойными жизни, получали самое суровое воспитание. В семь лет их забирали из семей и отправляли в тренировочный лагерь. Спартанские подростки питались в общих военных столовых, домашний комфорт и уют был им незнаком и чужд. Кормили их очень скудно, чтобы они учились сами добывать себе пропитание, в том числе и воровством. Но если их ловили, то жестоко наказывали. Из спартанских детей вырастали лучшие воины Греции – именно потому, что культура и общество делали их такими. Предположительно, в период расцвета Спарта даже отказалась от денег[16], потому что считалось, что деньги развращают, губят мораль и подрывают боевой дух[17].

Но со временем, как гласит традиционная история, спартанцы стали «любить роскошь и разложились», по словам Старра. Это подточило их стойкость и военное превосходство – и даже привело к поражению на поле боя. Спартанцы 380 года до н. э. могли бы и не победить своих великих дедов 480 года до н. э. А спартанцы 380 года до н. э. не победили бы даже собственных дедов[18]. Иногда считают, что виной тому ненавистные персы. «Великие цари» Персии, которые не смогли победить спартанцев на поле боя, поняли, что гораздо более эффективным средством будет золото. В более поздних исторических источниках спартанцы, и в особенности некоторые спартанские цари, предстают более материалистичными и любящими деньги, чем истинные спартанцы прошлого. Похоже, «мягкие» персы, какими их часто представляли древние греки, распространили свою «мягкость» как вирус, и стойкость противников уравнялась[19].

Возвышение и падение Спарты можно объяснить не только «стойкостью» – например, хорошей военной подготовкой и структурой общества – но было бы странно не придавать этому качеству никакого значения.


Война и бедность – факторы не постоянные. Они могут усиливать стойкость части населения, ими затронутого, но далеко не всех. Некоторым везет, и они не участвуют в сражениях и не терпят экономических лишений. Но заболеть могут все.

Было бы странно предполагать, что высокий уровень заболеваемости может сделать человечество более стойким, но влияние относительно регулярных и довольно опасных эпидемий и связанной с ними смертности на общество могло породить такой уровень стойкости, каким большинство из нас сегодня не обладает. Муж и жена, потерявшие от болезней нескольких маленьких детей и стоически продолжающие жить, кажутся нам невероятно стойкими. Такое случается с людьми во всем мире, и мы считаем одной из величайших трагедий жизни потерю даже одного ребенка. Но лишь относительно недавно в человеческой истории подобные события перестали считаться нормой жизни. До современной эпохи количество людей, потерявших от болезней нескольких детей, было поразительно велико. Остается лишь гадать, какое влияние все это могло оказать на людей и общество в целом. Историк Эдвард Гиббон, автор «Истории упадка и разрушения Римской империи», был одним из семи детей своих родителей. Шесть его братьев и сестер умерли в младенчестве. Это было довольно много даже для начала XVIII века, но смерть детей до достижения ими взрослого возраста считалась вполне обычным явлением. Но, сосредоточиваясь на том, что болезни делали с детьми, мы игнорируем влияние высокой смертности на все общество. Серьезная эпидемия могла убить практически всех.

Если говорить о болезнях, то сегодня мир совершенно не похож на то, каким он был прежде[20]. Однако в некоторых частях развивающегося мира, которые почти не изменились со Средних веков, болезни и сегодня собирают обильную жатву. Впрочем, сегодня технологически развитые общества современного мира почти забыли, каким было человеческое существование под влиянием болезней – а ведь ситуация изменилась всего лишь поколение назад. Сегодня странно представить себе пандемии, которые на протяжении веков выкашивали значительную часть населения планеты. Исторические хроники тех времен сегодня читаются как очень мрачная научная фантастика. Если современная чума выкосит четверть населения, то считать, что это сделало нас более стойкими, было бы верхом цинизма, граничащим с непристойностью.

В определенном смысле болезни делают нас более стойкими, потому что у переболевших часто формируется иммунитет. Это суровая наука жизни. Но становятся ли более стойкими те, кто регулярно теряет от болезней близких и любимых людей? Становится ли более стойким общество, состоящее из таких людей? Эти вопросы попадают в серую зону того, что, как нам кажется, может быть важным, но не может быть измерено или доказано. Да, в нашей истории были времена, когда выживал только сильнейший, поэтому человеку лучше было быть стойким. Но, судя по всему, сегодня стойкость – не столь важное для выживания качество, как прежде.

Увязав все это с аллегорией шелковых тапочек и деревянных башмаков, можно предположить, что здесь важно время. Если суровые времена призывают людей стойких и закаленных, то что происходит во времена менее суровые? Кроме того, у периода шелковых тапочек есть и свои преимущества.

Немецкий военный историк начала ХХ века Ганс Дельбрюк[21] предложил теорию, согласно которой все, что характеризует современную военную машину (организация, тактика, муштра, логистика и командование), направлено на развитие естественного преимущества стойкости, каким обладали люди, находившиеся на более низких уровнях цивилизации. «В сравнении с цивилизованными людьми, – писал он о древних германцах, которые терпели поражения от более рафинированных римлян, – у варваров имелось определенное преимущество: воинственная сила несдерживаемых животных инстинктов, то есть базовая стойкость. Цивилизация очищает человека, делает его более чувствительным и тем самым снижает его военную ценность – лишает его не только физической силы, но и физической смелости. Эти естественные недостатки следует воспитывать неким искусственным образом… Главная цель армии – с помощью дисциплины сделать цивилизованных людей способными выстоять против менее цивилизованных»[22].

По идее Дельбрюка, главная причина, по которой города государства начали организовывать своих земледельцев, более мирных, чем варвары, заключалась в создании мощной военной машины, для чего требовалась подготовка и дисциплина. И тогда воины могли бы выстоять против тех, кого свирепыми и воинственными сделала суровая среда[23]. «Если бы группе римлян, которые жили жизнью обычных граждан или крестьян, пришлось сразиться с равной по численности группой варваров, – писал Дельбрюк, – то римляне, несомненно, потерпели бы поражение. Они обратились бы в бегство, не принимая боя. Только создание тактических соединений, когорт, уравняло эту ситуацию».

Казалось бы, более слабое общество использует технологию, высокие организационные способности и деньги против потенциально более стойкого и жесткого общества. Такая динамика прослеживается во многих исторических эпохах. Современные афганцы, пожалуй, самые стойкие на планете люди, но их личную стойкость и стойкость их общества превосходит военная сила Запада, и Запад играет в этой истории роль римлян. Но если бы западным солдатам пришлось сражаться тем же оружием, что и афганцам – АК‑47, реактивными гранатометами и самодельными взрывными устройствами, – а афганцы использовали бы наши дроны, истребители и крылатые ракеты, то сопоставление нашей стойкости приобрело бы критическое значение. Вспомним, что афганцы уже сорок лет ведут войну с разными противниками. Во многих отношениях по своей стойкости они ближе к нашим дедам, чем мы сами.

Оружие и технологии продвинулись настолько, что современный воин может поразить своего врага в Афганистане из зала с кондиционерами где-нибудь в Канзасе – этакий виртуальный пилот, который с детства оттачивал свои навыки на видеоиграх, точно так же как два века назад японский юноша готовился к будущим сражениям на мечах в классах кендо. Вместо муштры с реальным оружием сегодняшние киллеры (многие из которых могут никогда не увидеть собственными глазами убитого врага) управляют дронами, атакующими стойких афганских воинов в суровой гористой местности[24]. Современные военные, как римляне Дельбрюка, нашли способы компенсировать дефицит стойкости[25]. Но стойкость все же может определить, кто победит в войне, а кто будет побежден. Это качество может стать ключевым фактором, который определит, кто будет готов продолжать борьбу, несмотря на человеческие и финансовые потери[26].

1Такова же и работа историка. Между журналистикой и историей существуют взаимосвязанные/симбиотические отношения, поскольку журналисты пишут о текущих событиях, а историки впоследствии изучают их труды в качестве первичных источников. А затем уже журналисты используют труды историков, чтобы рассказать людям о прошлом. (Здесь и далее прим. авт.)
2Я журналист, но, хотя истинный профессионал должен испытывать одинаковый восторг от освещения войны и собачьей выставки, ни мне, ни моим коллегам это не удавалось. Судя по взлету рейтингов при появлении в новостях крупных событий, люди, далекие от журналистики, больше всего любят «большие истории». В истории, как и в новостях, есть свои большие истории, и порой фраза «если там льется кровь, новость пойдет первой» применима к обеим сферам.
3Английский историк XVIII столетия. Автор «Истории упадка и разрушения Римской империи». (Прим. ред.)
4Американский писатель, историк и философ. Наиболее известен как автор 11-томной «Истории цивилизации», которую он написал совместно со своей женой Ариэль Дюрант. За 10-й том «Руссо и революция» сборника супруги получили Пулитцеровскую премию. (Прим. ред.)
5Американская писательница и историк. Дважды лауреат Пулитцеровской премии за нехудожественное прозаическое произведение. (Прим. ред.)
6На заре исторической науки целью многих историков и авторов было преподать некий моральный урок, как правило, на историческом примере.
7Особенно если распространить их не на отдельные личности, а на целое общество.
8В действительности, у термина «стойкий» существует множество синонимов для разных контекстов, например «боевой». Но в таком случае мы определяем стойкость в терминах войны и насилия. У этой идеи есть и другие потенциальные аспекты: эмоциональная стойкость, способность выдерживать лишения – все это мы тоже называем «стойкостью».
9Это название в 1998 году предложил журналист Том Брокау в одноименной книге.
10«Ни один шельмец никогда не одерживал победу в войне, погибая за свое отечество. Он одерживал победу, заставляя другого беднягу погибнуть за свое отечество». По словам генерал-лейтенанта Джеймса М. Гэвина, Паттон сказал это своим офицерам во время войны.
11О том, каково это – сбрасывать бомбы или оказаться под бомбежкой, см. главы 7 и 8.
12В 1930-е годы.
13Со времен Дюранта взгляды на мидийцев кардинально изменились. Сегодня считается, что они были более богатым, мощным, организованным и сложным обществом, чем полагали более ранние историки.
14Подобные замечания многое говорят нам о взглядах историков середины ХХ века на Мидийское царство. Интересно, что Дюрант писал об этом в разгар Великой депрессии.
15Старр писал об этом более пятидесяти лет назад. Многие современные историки считают, что спартанских детей оставляли умирать на горе. Если они выживали, это доказывало, что они достаточно стойкие, чтобы жить. Более подробно об отношении к детям в разных обществах в разные эпохи мы поговорим в главе 2.
16Оценка этого периода субъективна, но приблизительно период расцвета Спарты приходится на 550—400-е годы до н. э.
17Такое встречалось повсюду. Высшие классы республиканского Рима полагали себя выше торговли и денег. Деньги были уделом купцов и низкого люда. Такими же были и японские самураи: торговцы в японском обществе считались низшим классом. Даже крестьяне были выше торговцев – они хотя бы выращивали пищу, в которой нуждались.
18Если полностью игнорировать аспект стойкости или «морального разложения», то можно сказать, главным фактором падения Спарты стало сокращение числа спартиатов, то есть профессиональных воинов, относящихся к классической спартанской элите копьеносцев тяжелой пехоты.
19Один из представителей Величайшего поколения предложил такой же метод борьбы с Советским Союзом: «Мы должны разбрасывать над ними журналы Playboy, джинсы и пластинки Элвиса Пресли – и они все сделают сами».
20Более подробно о влиянии болезней на общество см. главу 6.
21В фильме «Молодой Франкенштейн», где доктор Франкенштейн посылает Игоря добыть мозг для своего создания, ему нужен Дельбрюк. Но Игорь роняет мозг на пол и подбирает другой, снабженный ярлыком «Аномальный».
22Более подробно о древних германцах мы поговорим в главе 5.
23И снова мы видим два слова, которые в некоторых случаях символизируют то же, что и стойкость (как определяем это понятие мы и, очевидно, Дельбрюк).
24И это придает новый смысл выражению «месть полудурков», поскольку создатели суперсовременного снаряжения, используемого пилотами дронов, наверняка не отличались выдающейся физической формой в школе.
25Штурмовые отряды западных армий, участвующие в сухопутных операциях, подобно римским легионам, отличаются той же стойкостью, что и их противники. А вот про службы поддержки и гражданское население такого сказать нельзя.
26Такая динамика прослеживается в поздних этапах вьетнамской войны.
Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»