3 книги в месяц от 225 

Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзияхТекст

0
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

© Л. Д. Гудков, Б. В. Дубин, статьи, 1995, 2009

© Н. А. Теплов, обложка, 2009

© Издательство Ивана Лимбаха, 2009

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

От авторов

Тема интеллигенции (и во многом связанная с нею проблематика литературы, точнее – особой литературной «идеологии») оказалась для нас значимой в 1970–1980-х гг. по нескольким причинам. Прежде всего, в связи с неопределенностью потенциала изменений в советском обществе. За общую рамку интерпретации социальной реальности нами и нашими коллегами была принята идея модернизации в ее специфически российском и, далее, советском варианте – модернизации запаздывающей, форсированной по темпам и средствам, принудительно проводимой «сверху», а потому, в конце концов, постоянно притормаживаемой, блокируемой и не завершенной по настоящее время[1]. Интеллигенция, далее, понималась при этом как «элита». В ней виделась единственная продуктивная в культурном смысле группа, чей авторитет, моральная значимость и социальное положение обусловлены способностями порождать идеи и ценности, нести новый взгляд на вещи и давать этому новому связные смысловые интерпретации – «язык» – независимо от среды и обстоятельств, в которых оказывается и принуждена существовать сама группа.

Производимые этой «элитой» смыслы, идеи, суждения, как мы думали, подхватываются со временем другими слоями и распространяются в обществе, которое интегрируется тем самым в некое единое социальное и культурное целое. (Неявно при этом предполагалось, что просветительская по своей роли интеллигенция, пробуждая к самопониманию и гуманности, воспитывая терпимость и уважение к частному и индивидуальному, «подымая» над мертвой официальной идеологией, вместе с тем постепенно очеловечивает, демократизирует это косное социальное тело.) У культур-антропологов этот способ интерпретации называется «спуском образца» – от высокостатусных групп в репродуктивную среду, а далее к широкой массе. Такой подход и взгляд на вещи, собственно, и поддерживал надежды на некоторую либерализацию и возможное оцивилизовывание советского общества. Накопленный за десятилетия культуротворческими группами, но задержанный цензурными рогатками и дисквалифицированный по идеологическим соображениям потенциал образованных слоев «на глазок» определялся тогда по вершинам – лучшему в правозащитном движении, тамиздатовской словесности, нескольким уникальным научным семинарам, а потому предполагался весьма значительным (отсюда шел наш интерес ко «второй культуре» и таким механизмам групповой динамики, как разного типа журналы). По всему казалось, что высвобождение этих разных по тематике и направленности идей, концепций, текстов, сам выход их авторов и кругов ближайшей к ним публики в открытую жизнь не смогут так или иначе не повлиять на структуру и уровень общества, систему социальных связей и институтов, станут «естественным» источником социального и культурного развития.

Допущения об интеллигенции как элите и о спуске образца как механизме «безболезненного» развития общества приходится отнести сегодня к разряду собственных иллюзий (разумеется, иллюзии тоже входят в структуру действия и понимания, социальных сдвигов без них не бывает, но это уже другой, особый разговор). Социальные процессы и культурные трансформации оказались более затяжными, тяжелыми, неоднозначными и по ходу, и по следствиям (разложение и распад – разновидности социальных процессов со своей структурой, динамикой и т. д.). Осознание относящихся сюда обстоятельств в их не всегда приятной, но принудительной фактичности так или иначе документировано в статьях конца 1980-х – середины 1990-х гг., написанных, в основном, для литературных журналов и собранных в настоящей книге. В самом общем виде итоги нашего анализа и рефлексии можно свести к следующему.

Советская и постсоветская интеллигенция – не элита. Если взять ее место в социальной структуре, характер образования и профессиональной подготовки, связи внутри группы и формы коммуникации с другими социальными партнерами, то интеллигенция в целом, как функциональное образование, – это массовая бюрократия, кадровое обеспечение подсистем воспроизводства рутинизирующегося постреволюционного тоталитарного общества. Ее собственный интерес связан прежде всего с некоторым, по мере возможности, смягчением «крайностей» в отношениях между опекающей властью и подопечным населением. Делается это с помощью отсылок или призывов к известному «уровню» цивилизованного, нормального существования, то есть – через консервацию представлений о подобном порядке, который либо вынесен «вовне» (такова утопическая конструкция «Запада», включая, конечно, самые мрачные антиутопии), либо помещен в «прошлое» (мифология «устоев», «почвы», «собственного пути», или – в более деликатной форме – «традиций», «наследия»).

При этом навязчиво воспроизводящиеся попытки тех или иных интеллектуальных кругов «дистанцироваться от власти», в конечном счете, выявляют глубочайшую связь с ней, зависимость от нее. Дело здесь даже не в социальных позициях интеллигенции, ее средствах к существованию (хотя уж это-то обстоятельство стало за последние три года совершенно очевидным), но в самих ходах мысли, в системе идентификации – в представлениях о себе и своем деле, фокусе интересов и горизонте проблем, критериях оценки, воле к самоосуществлению, готовности отвечать за сделанное. Вопрос об отечественной элите (вернее – элитах, и прежде всего – политической и интеллектуальной) остается, таким образом, открытым. Социуму, который стремится выйти из кризиса, но не имеет своей элиты, предстоит почувствовать последствия этого, по крайней мере, в нескольких аспектах: мы имеем в виду дефицит представлений о целях развития общества, о «цене» разных его вариантов, крайне примитивные модели человека, «работающие» в обществе, сужение спектра этих моделей и обеднение стоящих за ними ценностей, а значит – моральный уровень общества, моральную атмосферу в нем. С одной стороны, здесь как будто встает проблема подготовки элит, их «выращивания», о чем ниже. С другой – стоило бы обсудить проблему такого типа развития общества, при котором потребности в национальных элитах и повышенной функциональной нагрузки на них нет, но нет надобности и в широкомасштабных идеологиях развития, что в нашем случае, конечно же, приходит в противоречие с комплексом миссионерских представлений о «великой державе» и ее «всемирном предназначении» (а соответственно, задевает интересы групп, сохраняющих и отстаивающих подобные реликтовые представления, как и другие формы государственной идеологии).

В этих условиях первоначальные импульсы и инициативы общественного развития либо хотя бы сдвига – где бы и по каким поводам они ни возникли – должны были рано или поздно столкнуться с более фундаментальной реальностью: системой институтов советского общества и, наконец, с наиболее сложным его институтом (своего рода «институтом институтов») – устойчивой «антропологической» структурой, личностью «советского человека»[2]. События последнего, может быть, самого тяжелого за десятилетие, года убеждают в том, что возможности модернизации российского общества и общественного сознания «сверху» и в один прием исчерпаны если не навсегда, то очень надолго. Нет сегодня в России ни такой силы, ни такого института, ни такой фигуры («вождя»), которые проявили бы готовность взять на себя подобную задачу и, что еще важнее, были бы в этом качестве поддержаны значительной по объему или влиятельной по статусу частью населения. Отсутствие в нашем обществе многоуровневой системы «промежуточных институтов», неразработанность собственно публичного плана взаимодействия, согласования целей и интересов ставит под вопрос саму возможность коллективного действия какой-либо группы или структуры, но, как представляется, делает маловероятным и сколько-нибудь эффективное волевое воздействие на ситуацию с чьей бы то ни было стороны.

Чего мы не предполагали и не могли предполагать до тех пор, пока процесс изменений не начался, не пошло реальное разложение существовавшей до этого социальной системы, – это глубинной связи советских социальных, политических, экономических и проч. институтов с типом «человека», а соответственно, со всеми микро– и макро– обстоятельствами его существования, повседневного воспроизводства – в семье, общении, работе, образовании, круге коммуникаций и т. п., включая, казалось бы, самые интимные материи и мотивации. Поэтому первоначальные (времен перестройки и гласности) представления о том, что достаточно реформировать политико-идеологические структуры и Россия войдет в круг «нормальных обществ», постепенно сменились более пессимистическим и трезвым пониманием. В строгом смысле слова, речь не может идти о реформах, поскольку советская система институтов не допускает трансформации (ни революционной ломки, ни эволюционных изменений), если не считать декоративной замены «Верховного Совета» на «Думу», а совдепов на «сенаторов». Поскольку речь заходит об изменениях в фундаментальных структурах данного типа личности, в формах современного социального бытия как такового, то гадать о сроках, характере, реальных действующих лицах, способных осознать глубину идущего кризиса, – занятие сейчас довольно бессодержательное. Во всяком случае, масштабы возможных изменений должны так или иначе захватывать всю многоуровневую систему репродукции – образовательные, семейные, дружеские связи, соответствующие символы, структуры представлений, нормы должного и желаемого, возможного и недопустимого и проч.

 

Пока же более общие, надпоколенческие по срокам и темпам общецивилизаторские задачи берет на себя т. н. «массовая культура» и воплощающий ее «рынок». Интеллигенция противостоит им – отчасти по недоразумению, отчасти из рессентимента, энергия которого принимается за принципиальность. (Хотя, вообще-то говоря, на развитие общества и культурное обновление «массовая культура» не посягает и никогда не претендовала, а потому в этом качестве она интеллектуалам – не соперник). В то же время рынок, массовое искусство, новые технологии коммуникаций, требующие соответствующего уровня квалификации, социального воображения, коммуникативной пластичности, существенно ограничивают «имперские» стремления интеллигенции ко всеобщей и неконкурентной классикализации (музеефикации) культурного поля. Притязания образованных слоев на монопольное владение безусловными нормами «единственно подлинной» культуры выглядят, мягко говоря, малоубедительными и нерезультативными.

Говоря еще короче, приходится признать, что наступили будни как социального существования в целом, так и интеллектуальной работы в частности. Она, хочет этого кто-то или нет, становится кропотливым, повседневным, прозаическим занятием профессионалов, ведущих разработки в почти нетронутых областях, но в общем проблемном пространстве. То есть, делом самостоятельным по интересам и, вместе с тем, коллективным по форме, более строгим, а потому, если угодно, и более скучным. Для уходящей советской интеллигенции, всегда идейно боровшейся с «повседневностью», «бытом», «рутиной», это испытание, видимо, серьезней, чем для других групп. Ресурсы самооправдания и авторитетности у нее все более ограничены – национальная (в том числе – державная) идея, религиозное «возрождение», духовность, олицетворенная классикой. Все более истерический тон и растущий догматизм суждений значительной части нынешнего образованного слоя заметно превосходят средний уровень массы.

Тем большая нагрузка ложится на образованную молодежь, подготовку специалистов. Прежняя, полуобветшалая сейчас система высшего образования в гуманитарных дисциплинах, социальных науках, экономике, праве и т. д. требованиям современности ни по преподавательскому составу, ни по господствующим представлениям, ни по формам организации знания и обучения, конечно, не отвечает. Регенерировать ее вокруг прежних ретроориентиров – идей «наследия» и «хранения» – вряд ли возможно и нужно. А идея сложности, представление о реальности в многообразии ее здешних и сегодняшних проблем пока не слишком авторитетны в интеллектуальных кругах и в общественном сознании. Это усиливает разрыв между культурой и действительностью, «элитой» и «массой».

30 января 1995

Литературная культура: процесс и рацион

Ну и что из того, что, по вашим данным, все хотят это купить? Дать надо взвешенный список. Пастернак, Пастернак… Нужно еще подумать, и очень подумать, стоит ли делать его классиком, может быть, лучше сделать классиком Симонова? Наука – это, конечно, хорошо, но мы-то власть, а власть лучше! И потом, сколько можно говорильни о кооперативных издательствах, Комитет сам издаст все, что нужно, пока бумаги хватит. Это эксперимент? Нет, это прецедент!

(Из кабинетной прозы)

С недавнего времени старый вопрос о положении литературы в обществе вновь стал предметом дискуссий. Отличительные признаки современной ситуации – острый книжный голод при видимом изобилии выпускаемой книжной продукции, ограничение возможностей публикации для авторов. Хотя мало кто готов назвать это состояние кризисным, оно едва ли может быть признано удовлетворительным. Мы социологи и поэтому возьмем лишь одну – социологическую – сторону дела: обсудим, какое сообщество людей складывается вокруг и по поводу публикации, распространения и чтения определенных текстов, какая литературная культура формируется таким образом. Эта культура – результат взаимодействия авторов, издателей, критиков, библиотекарей и книгопродавцов, педагогов и читателей. Все они исходят из различных представлений о том, что, собственно, такое литература, различными оказываются и их представления о человеке, его природе, интеллекте, нравственном начале, круге интересов. В конечном счете эти различия определяют работу соответствующих ведомств и организаций, выражающуюся в характере комплектования фондов библиотек, определении тиражей или ассортимента выпускаемой литературы. При этом мнения отдельных людей, от которых это зависит, в значительной степени теряют свою специфичность, исключительность, приватность. Было бы поучительно оценить социальные последствия деятельности какого-нибудь ведомства или министерства, но не с точки зрения ошибок его руководства или грандиозности достижений (которые всегда, бесспорно, есть), а как результат реализации определенной программы, положенной в основу создания этого ведомства, и целенаправленных усилий множества людей и организаций. К сожалению, работ, посвященных такой задаче, нет. Не претендуем на подобный анализ и мы, рассматривая в данной статье лишь некоторые подходы к ее решению. Начнем с характеристики сегодняшнего положения в основных узлах системы книгораспространения, начавшей складываться в 1920-е годы и поставившей перед собою цели, значимые по сей день. Речь прежде всего о библиотеке.

I

Сложившееся в последние годы положение в массовых библиотеках – самых распространенных и наиболее доступных – не назовешь иначе как стагнацией. Долгое время – с послевоенных лет по конец 1970-х годов – их контингент постоянно увеличивался, активность его росла, однако с начала 1980-х застыла на одном уровне и увеличения числа читателей не наблюдалось. С середины же 1980-х годов начался, пусть и не слишком значительный, отток абонентов. Наиболее заметно этот процесс обнаружился у молодежи и вообще у социально активных групп, к которым относится большинство постоянных и много читающих посетителей библиотек. Доля таких активных читателей, лет десять назад сравнительно небольшая – 21 процент от всего контингента, сейчас упала до 17 процентов. Обычные показатели работы библиотеки – число посещений, количество книг, взятых за год, – также падают. Основной массив посетителей составляют либо случайные и однократные абоненты – те, кто пришел за конкретной книгой, не получил ее и ушел, больше не возвращаясь (до 50 процентов), либо читатели, которым приходится периодически возвращаться за литературой, так как дома ее заведомо не держат – это книги по той или иной учебной программе. В последнюю категорию входят учащиеся, слушатели сети политпросвещения, народных университетов и тому подобное. Кроме них в библиотеку вынуждены сейчас обращаться лица из групп, располагающих суженным социальным и культурным ресурсом – люди из многодетных и неполных семей, а также подростки и пенсионеры, у которых нет достаточных средств, а порой и своего места в доме, чтобы разместить свои книги, читатели с нешироким тематическим диапазоном запросов и так далее.

При этом, однако, важно сразу отметить: нынешний профиль комплектования массовых библиотек задан соответствующей инструкцией и зависит от профиля книгоиздания. Одни части литературной культуры (классика, школьная программа по советской литературе) воспроизводятся в оптимальном режиме, а другие не воссоздаются вообще. Наиболее спрашиваемая (разными группами читателей) литература вообще крайне незначительно представлена в фонде библиотек. Это продиктовано задачами ведомственного «руководства чтением», «эстетического воспитания читательской массы», «формирования ее потребностей».

Массив нынешних активных библиотечных читателей по уровню образования и структуре запросов непосредственно примыкает к тем, кого принято именовать интеллигенцией, но не совпадает с ней по ряду признаков. Для интеллигенции таких проблем, с которыми сталкиваются типичные абоненты массовых библиотек, нет. Квалификационный уровень интеллигенции высок, она завершила, в основном, свое образование и в целом располагает, включая ее более молодые слои, накопленным предыдущими поколениями символическим капиталом книг, знаний, опыта. Кроме того, она обладает и умением пользоваться максимально широким спектром средств приобщения к культуре. Литературное ядро домашних библиотек сегодняшней интеллигенции существенно больше и куда многообразнее, чем рамки всеобщей школьной программы. И это не случайно: такая домашняя библиотека – не просто скопление книг, а воплощение культурной программы той группы, к которой относится владелец библиотеки, концентрация ее представлений о мире и человеке.

Такого рода библиотек, сложившихся, по данным М. Д. Смородинской, не менее пятнадцати лет назад, сравнительно немного, не более 5 процентов всех домашних книжных собраний, но объем каждой из них – свыше 1–1,5 тысяч книг – конечно же, весьма отличается от средней по стране величины (до 200 книг на семью). Это и есть различие в уровнях «культурного старта» между интеллигенцией и другими группами того же поколения. Именно такой книжный фонд, находящийся в ее распоряжении, создает необходимые условия для устойчивого воспроизведения высоких стандартов культуры, делает его обладателей относительно независимыми от других источников получения книг, выступает гарантом самостоятельности выбора, направленности и планомерности чтения. Человек, вырастающий в подобном книжном окружении, не просто свободен от унылой дидактики «руководства чтением» и общеобязательности воспитательной литературы, но и приобретает собственную ориентацию в книжном мире, навыки самостоятельного освоения культуры.

Прочие же группы ограничены в доступе к книгам и находятся, в общем, в тягостном положении, особенно если учесть, что в библиотеки сейчас попадает не больше 10 процентов всех выходящих в стране книг. Из-за повышенного разового спроса на отдельные популярные названия и авторов (это на каждый момент примерно 500–600 книг, относящихся к разным типам литературы и областям знания), при ничтожной экземплярности таких изданий они не могут быть выданы многим читателям одновременно. В лучшем случае библиотекарь выстраивает из претендентов на них многомесячную очередь. А чаще всего эти книги оказываются в закрытой части фонда, которая составляет в библиотеках разных регионов от 30 до 70 процентов всего абонемента. Эти книги либо вообще не доходят до читателя, либо же выдаются особо доверенным, знакомым. Ясно, что такая выдача ничего общего с «обслуживанием читателей» не имеет – это неформальный канал получения книг, сплочение группы «своих». Присваиваемый закрытый фонд как бы становится заменой домашнего книжного собрания библиотекаря, его друзей.

Однако, придя в библиотеку, мы видим, что полки «открытого доступа» полны книг. Это, главным образом, малоспрашиваемая либо же вообще невостребуемая книжная продукция. От 30 до 50 процентов выставленных на обозрение читателя книг или не берутся вовсе, или взяты один раз за несколько лет. В целом по стране число таких «мертвых», одновременно стоящих на полках книг 2–2,5 миллиарда экземпляров – величина, равная книжной продукции страны за год. Эти книги находятся на балансе библиотек, на них затрачены вообще-то весьма скупо отпускаемые деньги, и вот они не работают. (Фактически величина бесполезной части фонда гораздо выше, поскольку по инструкции Министерства культуры так называемые «устаревшие» книги непрерывно списываются.) Соответственно более половины читателей – доля эта колеблется в зависимости от региона и от принадлежности к той или иной группе – состоянием библиотечных фондов хронически не довольны.

На протяжении десятилетий – с середины 1920-х до начала 1970-х годов – массовая библиотека была ведущей формой библиотечного обслуживания и практически единственным источником книг для широкого читателя (отметим, что в 1914 году лишь 18 процентов библиотек относилось к такому разряду). Это не случайное обстоятельство, а один из результатов воплощения в жизнь социальной программы формирования нового человека и новой культуры, в которой, как и в других сферах (общественное питание, обучение, медицина), зачастую действовало положение, определяемое формулировкой М. Жванецкого: «Давай самое необходимое и всем одинаковое». В своей литературной части эта программа до середины 1960-х годов приоритетно обслуживалась издательствами, которые с 1953 до 1963 года также подчинялись Министерству культуры, а теперь входят в систему Госкомиздата СССР (общий кадровый состав двух этих отраслей сложился существенно ранее, фактически уже к 1930-м годам). Уникальность положения массовой библиотеки как главного представителя книжной культуры не раз служила руководителям библиотечного дела поводом для демонстрации превосходства планово и разносторонне укомплектованного фонда абонемента над «хаотичными» и «однобокими» личными собраниями (их судьба в эти десятилетия заслуживает отдельного разговора). Между тем называть это «богатством» можно лишь на фоне скудости чисто воображаемой, условной и усредненной одной личной библиотеки. В сравнении же с общим фондом реальных семейных библиотек, собранных несколькими поколениями людей, и при учете того, что сами типы читателей невероятно разнообразны, набор книг массовой библиотеки представляет собой не более чем культурный паек, пайку. И состав фонда, и формы обслуживания в массовых библиотеках, по сути, предусматривают фактически полный контроль над интересами и склонностями читателя. А это позволяет ограничиваться в книгоиздании сравнительно невысокими тиражами из расчета, что каждая книга обернется многократно.

 

Иначе говоря, можно сократить необходимые – по объему публики – тиражи книг, исходя из длины проектируемой очереди читателей, величины вполне исчислимой. В пределе она составляет «глубину» библиотечной аудитории: время хранения книги в фонде (5–7 лет), деленное на срок, полагающийся для ее прочтения каждому абоненту. Главное здесь в том, что базовой формой организации взаимодействия между владельцами книжного ресурса и его потенциальными рядовыми потребителями становится очередь, причем особая, уравнительная, а именно «живая» (рядом с ней, впрочем, есть и другие – например, «по талонам»). Тем самым давление справедливости очереди, ощущаемой потребителем как лишение и ущемление в настоящем, представляет собой способ распоряжения его будущим. Эта-то минимизация требований читателя, планирование впритык и равнение на последнего и представляет собой действительную функцию системы, а нарезание паек у хлеборезки времени – один из немногих ее самостоятельных продуктов.

Паническая консервация книжного ресурса, охватившая библиотеки при возникновении первой же тени заинтересованности в нем других социальных групп, усугубила с середины 1970-х годов дефицитность книг, что, в свою очередь, обострило спрос на них. При этом явственно обнажилась неспособность системы книгораспространения к какой-либо иной тактике взаимодействия с читателем, кроме ужесточения контроля над ним и демонстрации своей доминирующей позиции. Для понимания итогов подобной деятельности укажем, что сейчас в библиотеках записывают на журнальные бестселлеры последних месяцев (намеченные к выпуску книгами в будущем году) в очереди сроком на два-три года, и совет записаться остается единственным и, видимо, последним реликтом традиционной библиотечной рекомендации читателю, венчая многолетнюю работу по руководству его чтением. Как всякая жесткая система регуляции, в условиях напряжения она становится к тому же агрессивной и склонна объяснять собственную ущербность, обвиняя самого читателя в неразвитости, стадности, избалованности, погоне за модой.

В принципе, картина в книжных магазинах такая же, как и в библиотеках, хотя, казалось бы, магазины – не более чем техническое звено в системе книгораспределения, ведь своих фондов они не формируют и впрямую обращены к самому широкому и многообразному читателю. Но и здесь разрыв между объемом того, что годами лежит на прилавках и складах, и количеством книг, которые покупатели ищут и спрашивают, крайне ощутим. Причем сравнение книг, покупательский спрос на которые не удовлетворен, с составом закрытой части библиотечных фондов показывает, что они примерно совпадают.

Год за годом все четче обрисовывается ситуация, когда книги, которые еще недавно хотели взять в библиотеке, теперь все чаще стремятся купить, потому что иначе нет возможности их прочесть. Покупка – страховка в условиях ненадежного обеспечения книгами, своего рода «плата за страх» и планирование затрат с запасом; скажем, это гарантия, что книга, по крайней мере, сохранится для ближайшего потомства. Но и в магазинах больше половины запросов покупателей регулярно не удовлетворяются. По данным сравнительно недавнего опроса, 96 процентов покупателей, то есть фактически каждый, столкнулись с теми или иными «трудностями в приобретении нужной книги». Однако, как и в библиотеках, руководство книготорговлей склонно винить в этой ситуации самого покупателя и видит выход из затруднений в том, чтобы «воспитывать читателя, а не просто торговать».

Напротив, с точки зрения большинства читательских и покупательских групп, выросших в условиях провозглашенной и проводимой государством политики всеобщего и равноправного доступа к культуре, в сознании безусловной ценности книги, нынешнее положение выглядит уродливым и ненормальным. Впрочем, столь же не удовлетворены сложившимся положением и книготорговые организации: у них, хотя и медленно, растут залежи нераспродаваемой литературы.

По самым осторожным и предварительным оценкам, не менее 10 процентов книгоиздательской продукции не находит сбыта даже спустя 3–4 года после выхода. Даже если видеть в этом меру естественного издательского риска, нормой она могла бы считаться лишь для фундаментальной научной литературы, скажем, для классиков науки, которым не грозит старение и скорый пересмотр. Однако в остатки уходит совсем иная продукция – пропагандистская однодневка и плановая обязаловка изданий местного литературного руководства.

Следовательно, система издания и распространения книг в стране, сложившаяся на ранних этапах культурного строительства, во всех ее звеньях и связях не соответствует сегодняшнему положению вещей – новым контингентам читателей, их численности и уровню, их тематическим запросам. Она не в состоянии обеспечить нормальное (не говоря уже о расширенном) воспроизводство культуры (а соответственно и движение общества). Раз большинство действующих в сфере литературной культуры групп, включая авторов – писателей, ученых, не находящих возможности публиковаться, ограничено в реализации собственных символов, то тем самым уже сегодня в определенной мере отсекается будущее этой культурной сферы. Социальные группы, которые сейчас вступают в возраст литературной социализации, дискриминируются. Достаточно не обеспечить книгами подготовительные стадии литературной культуры (попросту говоря, несколько поколений детей подряд) – и можно потерять ее вообще, поскольку утратится и ее авторский состав, и адресат.

II

Если вернуться к началу 1920-х годов, к периоду, предшествующему тому этапу, когда в ходе различных опытов и реорганизаций была наконец нащупана модель, которая легла в основу нынешней системы книгоиздания, то можно сказать, что это была ситуация, за все истекшее время наиболее благоприятная для автора, да и читателя. После эпохи военного коммунизма начался резкий взлет книгопроизводства (до 60 процентов прироста объемов ежегодно). Многообразие типов издательств (государственных, общественных, партийных, кооперативных, частных, смешанных – всего более 2 000 при нынешних 200) обеспечивало устойчивое превышение предложения над спросом, сравнительно гибкую систему книжного выпуска.

По расчетам составителей первого пятилетнего плана по книгоизданию, к 1927–1928 годам «возможные авторские силы СССР» (ученые, преподаватели, инженеры, писатели, журналисты, публицисты и другие) составляли «максимум 10–12 тысяч человек». Ежегодно в этот период выходило 35–36 тысяч наименований книг, 22 тысячи которых шли через рынок. Подходя с аналогичными показателями к оценке современной ситуации, можно говорить о минимум 700–800 тысячах теперешних потенциальных авторов. Даже при нынешних, не самых благоприятных условиях творческой работы каждый из них, думается, мог бы подготовить одну книгу в два-три года (нормальная продуктивность несколько выше). А это составило бы ежегодно примерно 100–200 тысяч названий книг, если бы издательская система смогла обеспечить этот творческий потенциал технически. Увы, само понимание того, что система не сможет предоставить авторам такой возможности, подавляет творческий импульс многих. Подчеркнем тем не менее, что лишь при реализации, по крайней мере, такого соотношения между авторскими силами и издательскими возможностями могут стать эффективными внутрилитературные, внутринаучные критерии оценки творчества, когда значима чисто литературная или научная шкала авторитетов, устанавливается свой «гамбургский счет», при котором не имеет веса ни кресло, занимаемое автором, ни звонок в его поддержку. Только в таких условиях на автора и может оказывать влияние общее творческое напряжение, возникающее в среде, к которой он принадлежит.

1См.: Левада Ю. А. Статьи по социологии. М.: ВЦИОМ, 1993.
2Советский простой человек: опыт социального портрета на рубеже 90-х. М.: Мировой океан, 1993. (Работа над этим исследовательским проектом продолжается.)
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»