Слон меча и магии

Текст
5
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Я наблюдаю за ними и думаю о том, что у них всё получится. И меня это злит. Я нахожу причины отсутствовать.

Моё участие в проекте с самого начала было минимальным: я просто помогла Рётэс сесть на рилум и начать управлять силой, которую он в человеке открывает. Ей никогда не стать настоящей волшебницей: она слишком поздно начала его принимать. Но обретённых ею умений хватает на связь с Левиафаном через Скрижаль и латунные кнопки. Теперь, когда колёса проекта Ирмы Рётэс прочно встали в предназначенную для них колею, когда ей вручили, наконец, самую большую и важную задачу, мне рядом с Левиафаном делать нечего. Моя польза ограничивается моим авторитетом.

Я часто выхожу покурить на тот самый балкон, с которого открывается вид на Шестнадцатую Рилумную. Выхожу анализировать свою злость. Копаться в себе.

Выдыхаю дым и думаю о том, что улицы полнятся людьми, страдающими хроническим кашлем. Дворец стоит на холме, воздух здесь чище, а Принц к тому же на всех придворных закупает в Лиссе тяжёлые резные маски. Нас убеждают, что они не пропускают внутрь «тяжёлые эфиры», но вечный запах города я даже в маске всегда чувствую.

Пускаю кольца, закручиваю их в спиральки, провожаю взглядом; на фоне нашего чёрного неба они быстро исчезают. Думаю. Почему я злюсь?

Тогда, два года назад, Аллера подошла к красной черте. И загорелась. Народный гнев с одной стороны, высокомерная ярость Принца – с другой; и обе стороны кричали людям напротив «да как вы смеете?». Пламя и кровь, камень и железо, вездесущая медь и, конечно, рилум; адская алхимическая смесь. Марв попытался их примирить. Он верил, что стража должна защищать людей, попытался защитить их от самих себя, проиграл. По крайней мере, именно в таком духе Принц вещал потом с трибун.

Думаю, на самом деле Марв защищал чернь от тех, кто готов был их за рилум начать убивать. От лисситов. От солдат. От меня.

Рилумные шахты продолжают открываться, лисситы продолжают рилум вывозить, богатство, о котором Принц так много говорит, по-прежнему существует только где-то в ценных бумагах и в спрятанных сундуках; в народе тихо зреет новый мятеж. Они – как плод, кожура которого вот-вот лопнет под набухшей плотью. И что тогда?

Тогда – раздави их, Янтарная, сокруши, ты ведь на моей стороне, моя власть – твоя власть. Послужи мне опять шипастой плетью.

Но, конечно, тут случилась Ирма Рётэс со своим волшебным ответчиком на все вопросы. Дай мне информацию, я дам тебе решение. Послужу тебе, Высочество, только позволь мне жить мечтой. Рыбки расскажут, как ты должен и народ умаслить, и лисситов обрадовать. Напишут тебе удобный рецепт. И ты можешь довольно погладить свой мужественный подбородок и провозгласить себя мирным, мудрым правителем.

Вот оно. Мне не нравится, что Принц – жулик. Он даже не пытался искать мирный выход: возможность подвернулась сама. Но плеть-то знает, что ухоженная рука ни на секунду не выпускала её рукояти.

Докуриваю, разворачиваюсь, выхожу в свои покои. Почти одновременно с этим в дверях появляется посыльный из Цистерны.

– Госпожа Янтарная, – кланяется он. – Госпожа Рётэс просит вас срочно прибыть в Цистерну. Передаёт, что ей нужна ваша помощь.

* * *

– Ну что? Что не так?

Лёгкая дрожь в голосе Рётэс выдаёт охватившую её панику. Я пробегаюсь пальцами по Скрижали, тщательно имитируя деятельность. Я никак не могу ей помочь, но я должна хотя бы сделать вид.

– Насколько я могу судить, со Скрижалью всё в порядке, – изрекаю наконец, с важным видом почёсывая затылок. – Но я чувствую, что энергии ты попыталась через неё прогнать очень много…

(Ничего такого я не чувствую. Магия работает не так. Но Ирма, подобно многим алхимикам, понятия не имеет, как работают те инструменты, которые она сама не создавала.)

– …что неудивительно. Вы связали Рилумную Проблему в одну огромную модель?

– Да, да, – кивает она. – Я почти пятнадцать минут передавала её Левиафану.

– И что? Ощущала себя нормально от начала и до конца?

– Да, Яна. Да!

– Сколько ты приняла рилума?

– Полшарика утром. Как обычно. Ты думаешь, теперь этого не хватает?

– Я бы не делала поспешных выводов, – качаю головой. – Ирма, со Скрижалью и рилумом всё в порядке. Ты уверена, что ошибка не в модели?

– Вопрос не в этом, – нетерпеливо качает она головой. – На ошибочную модель Левиафан всё равно обязан ответить.

– А он вообще никак не отреагировал?

– Вообще никак. Он как будто нас не услышал.

– А кнопки светились?

– Да.

– Значит, всё работало правильно, – сообщаю я, пожимая плечами.

– Этого не может быть, – упрямо возражает Ирма.

Мы ещё с минуту препираемся и приходим в конце концов к тому, что ей следует попробовать принять утром побольше рилума. Я оставляю её одну и поднимаюсь на второй этаж, к Годдри. По пути я с трудом подавляю улыбку. Может, судьба меня услышала. Принц сухим из воды всё-таки не выйдет. Хочешь не хочешь, а, когда опять дойдём до точки кипения, ударить плетью придётся и, будь уверен, кровь на рукава попадёт, пусть даже это и Янтарная на улицах крушит неблагодарный народ…

Но, едва взглянув на Годдри, за эти свои мысли я испытываю жгучий стыд. Он сидит у перил, вцепившись в стойки руками и прижавшись к ним лицом: словно узник в клетке. Он смотрит в основное окно Цистерны, разглядывает мириады неспешных, тусклых огоньков. У него подрагивают плечи. Я опускаюсь рядом с ним на колени, приобнимаю, позволяю ему уткнуться в своё плечо. Совсем как в детстве.

Пусть оно всё-таки сработает. Пусть он вечно сможет работать с Левиафаном. До того, как стайки рыбок Ирмы ворвались многоцветной стаей в его жизнь, Годдри жил в темноте. Ему нельзя туда возвращаться.

* * *

Рётэс получает разрешение на увеличенную норму рилума. Принц их подписывает лично. В тот же день он подписал и кое-что ещё. Я прихожу в Цистерну; в потайном кармане плаща у меня лежит скрученный в тугой свиток приказ. Он жжёт мне кожу.

Они взъерошены, взбудоражены, глаза у них красные; у Годдри искусаны ногти, у Рётэс – губы. Они чертят, скрипят по бумаге свинцовыми карандашами, пишут, шелестят листками. Перерабатывают модель, придумывают новые вопросы, излагают выданную им Канцелярией информацию на новый лад. Рётэс не хочет этого вслух признавать, но ошибка должна быть в том, что они Левиафану сообщили. Не вижу другого объяснения. Они что-то напутали. Может, рыбы успели в этом процессе поумнеть и просто отказались проблему решать.

Может, они поумнеют настолько, что осознают себя как нечто большее – не просто волшебного ответчика, не просто олицетворение деревянных счётов… Какой была бы первая их мысль? Попытались бы они найти способ сбежать из Цистерны? Я размышляю над этим, наблюдая за учёными, и мну в пальцах свиток с подписью Принца; даже не знаю, когда я успела его вынуть.

Надо признаться. Надо сказать.

– Рётэс.

Она отрывает глаза от бумаг. Я маню её. Годдри не замечает. Ему не нужно знать; ему, в общем-то, будет всё равно.

Ирма встаёт, разминает ноги, приближается ко мне. Я взмахиваю свитком.

– Принц назначил меня куратором вашей работы.

Она всё мгновенно понимает.

– Вот оно как. Ты думаешь, он так быстро потерял в нас веру?

– Нет. Я думаю, он перестраховывается. – Я пожимаю плечами. – До сих пор вы не ошибались. И, мне кажется, на него сильно давят лисситы.

Рётэс кивает.

– А я-то думаю, чего это ты с утра тут сидишь. Ну, Яна, лучше ты, чем кто-то из Канцелярии.

Мне тоже хочется верить, что так лучше.

Они большую часть дня работают над правками, потом Рётэс идёт к Скрижали, а Годдри – к своей доске, и вскоре в служащем рыбам домом резервуаре загораются знакомые огни. Я смотрю в окно Цистерны, задержав дыхание. Жду. Но рыбы не пускаются в свой сложный танец. Им не страшно.

Если им не страшно – значит, Рётэс и Годдри опять всё неправильно перевели на их странный язык угроз. Не вижу другого объяснения. Сложная попалась проблема.

– Придётся переработать с самого начала, – ломающимся голосом объявляет Рётэс. – И надо бы поговорить с Канцелярией. Может, они ошиблись.

Не думаю. Если в Канцелярии и впрямь кто-то ошибся, Принц их отправит на эшафот. И они там прекрасно об этом знают. Но я только улыбаюсь, киваю, произношу дежурные воодушевляющие фразы. Им нужна моя поддержка.

* * *

Неделя пролетает незаметно. Потом – ещё одна. И ещё.

Рётэс и Годдри помаленьку превращаются в призраков. Они не останавливаются. Принц ясно даёт им понять, что у них нет права на перерыв, пока не будет получен результат. Мне каждый вечер нужно отправлять ему отчёты, в которых я вовсю выгораживаю Ирму и брата. Он должен понимать, что я их буду защищать. Но ему от меня нужна не правда. Людьми вроде Принца и Адафи никогда не движет наивная любовь к правде.

Ими движет страх. В некотором роде они – как те же рыбы. Я гадаю, что будет, если в Цистерну посадить много-много людей с медными кнопками во лбах. Научимся ли мы реагировать на угрозы вместе, как стая, как косяк?

А ведь это забавная мысль.

Что же произошло два года назад? Как они вышли на улицы? Как их марш начался и где бы он закончился, не встань я у них на пути?

Принц и Адафи тогда так и не нашли подстрекателей. Не обнаружили лидеров. Их враг остаётся безликим.

Чаще всего эти мысли приходят ко мне на балконе, когда я курю и разглядываю город. Мне он с каждым днём кажется всё чернее, страшнее, беднее. Трубы изрыгают всё больше дыма.

До меня доползают слухи. Адафи предлагает акции устрашения. Другие советники – наоборот, демонстративные подачки. Принц всех успокаивает: Ирма Рётэс вот-вот предложит решение. Исправит ошибки прошлого. Нет таких проблем, с которыми её Левиафан не справится. А то, что решения до сих пор нет, так это объяснить легко: она просто очень ответственно ко всему подходит.

 
* * *

На пятьдесят пятый день решения всё ещё нет. Вечером, когда Рётэс и Годдри сдаются наконец и готовятся поймать хотя бы несколько часов сна, я спрашиваю Ирму:

– Может, он просто слишком глуп?

– Что?

– Может, тебе не хватает рыб? Вся суть Цистерны – от маленьких стаек ты перешла к тысячам. Может, тебе нужно больше?

– Нет, – отмахивается она. – Нет. Если бы вопрос был в скорости, мы бы всё равно увидели реакцию. Нет, Яна, мы не испытываем недостатка в ареттах… Они просто отказываются меня понимать. Не знаю, почему…

Совсем скоро они уже мечутся на своих койках: они в последние несколько недель в Цистерну переселились.

Возвращаюсь во дворец, тоже думаю лечь. Но мне не спится. Я выхожу на балкон в одной ночнушке. Смотрю на город, в котором выросла, которому клялась в верности. Смотрю на дома и вспоминаю, как легко их было сминать. Смотрю на улицы, вижу толпы, которые мановением руки валила наземь.

Толпа – удивительное явление. Я только сейчас понимаю, что в действиях толпы организации и взаимного понимания было куда больше, чем есть у Принца и его клики. Эта мысль для меня становится открытием. В ней даже порядка больше; да, они крушили, рвали, метали, но у них была цель, и они в едином порыве поднялись, чтобы её достичь.

(А что Принц? Больше, больше, больше. Меняй зелёное на золотое.)

Они отреагировали на угрозу. Они посчитали, что у них нет другого выхода. Они станцевали жаркий боевой танец. Их тактика оказалась проигрышной; они не знали, что на камни и палки Принц ответит янтарным пламенем.

Адафи думает, что они вот-вот восстанут вновь. Мне сложно в это поверить. Они ведь знают, что против них выйду я. Они знают, что им по – прежнему нечем мне ответить.

* * *

На сто второй день у Принца кончается терпение. Мне приходит новый приказ. Я читаю его один раз, второй, третий; мне кажется, на глаза вот-вот навернутся слёзы, но они остаются сухими. В Цистерну я прихожу с комком в горле.

Рётэс выглядит ужасно. Она сидит на полу у своего рабочего стола, спиной привалившись к его ножке. На меня она бросает один убитый взгляд.

– Ничего не получается, Яна, – стонет она. – Я не понимаю.

Молча шествую к её столу. Осматриваю кипы бумаг.

– Попробуй ещё раз, – роняю я.

– Что?

– Ещё раз, Ирма. Я хочу увидеть.

– Почему?

– Принц не очень доволен.

Она прикрывает на миг глаза. С лестницы доносятся шаги. Годдри. Он выглядит немногим лучше. Волосы торчат во все стороны, одна рука в крови; не знаю, как он поранился, и с трудом подавляю желание сейчас же к нему подбежать и поухаживать за ним.

Но сейчас на кону стоит кое-что поважнее.

– Пожалуйста, – говорю я. – Попробуйте ещё раз.

– Он не даст ответа. Яна… я думаю, что, может, решение…

– Я знаю, – я обрываю её взмахом руки. Она нервно сглатывает.

– Но если я ему это скажу, Яна, он же убьёт меня. Он же убьёт Левиафана!

– Тебя – вряд ли, – качаю головой. – Левиафана – да.

Рётэс начинает плакать.

– Пожалуйста, Рётэс. Я должна это увидеть.

Она со стоном поднимается на ноги. Годдри убегает обратно наверх: до него дошло только то, что они опять открывают с Левиафаном связь. Пальцы Ирмы падают на Скрижаль. Мало-помалу кнопки в плавниках начинают сиять. Свет набирает силу.

Достигает предела.

Они практически неподвижны. Им всё равно.

– Мы не можем до них достучаться, – шепчет Рётэс свою мантру. – Они отказываются понимать. Может, нужно больше аретт…

Ей очень сильно хочется поверить в эту очевидную ложь. Знаю, каждое моё слово для неё – как ушат холодной воды. Но я не останавливаюсь. Продолжаю рубить правду.

– Нет. Он всё понимает.

– Нет, нет…

Я кладу руку на окошко, наклоняюсь вперёд, почти прижимаюсь лицом к стеклу. По ту сторону проплывает несколько рыбёшек. Стеклянные глаза смотрят на меня с полнейшим безразличием.

– Он всё понимает.

– Понимает?..

– Я вижу два варианта, – шепчу я, а с другой стороны несколько рыб бьются мордочками об окно, и мне кажется, что они меня тоже слушают. – Может, решения просто не существует. А может, оно есть, но он не собирается его тебе открывать. Подумай, Ирма. Я уверена, в твоей модели Принц – индивид, народ – просто серия цифр. Сколько там людей, чего они требуют, сколько умирает, сколько рождается. Твой Левиафан, – киваю я рыбам, – увидел в них себя. Наверное, эта опасность существовала всегда. Чем больше проблемы, которые мы решаем, тем выше вероятность, что мы увидим в них себя. Как в зеркале…

Она подпирает бока руками.

– Да что ты в этом понимаешь, Яна? Это просто рыбы…

– Я знаю, что я права. Теперь остынь и слушай меня.

Набираю воздуха в лёгкие.

– Если ты хочешь его сохранить – если ты хочешь выжить – поправь модель, которую всё это время пыталась ему скормить. Выброси из неё лисситов. Выброси Принца с его запросами. Оставь людей. Оставь рилум и всё по его добыче, но включи всё, что когда-либо от меня слышала о том, как я училась его принимать. Это первое. И второе. Собери всех своих работников и подмастерьев, которым доверяешь, и запрись в Цистерне. Никого не впускай, пока я не вернусь.

Одного у Ирмы Рётэс не отнять: соображает она быстро. Она кивает мне. Возможно, какая-то её часть рада, что кто-то берёт на себя ответственность, кто-то принимает решения. Она находит в себе силы спросить:

– Когда ты вернёшься?

– Не знаю.

Со второго этажа на меня смотрит Годдри. Я улыбаюсь ему.

– Если задержусь, позаботься о моём брате.

Она некоторое время молчит. Я достаю из кармана атласный мешочек; внутри стучат друг о друга рилумные шарики. Закидываю один в рот. Горько. Это вкус власти.

Я покидаю Цистерну широким, уверенным шагом.

* * *

К дворцу я иду узенькими аллерскими улочками. Маску я сняла. Я дышу отравленным воздухом города, слушаю его голоса, под ногами у меня чавкает его грязь, и отовсюду на меня смотрят его глаза. Кто-то смотрит с укором, кто-то – с ненавистью, кто-то – с непониманием. Госпожа Янтарная снизошла к смертным!

А во мне бушует рилум, и мысли мои снова витают в том страшном дне двухлетней давности. Кто-то бросает в Марва камень. Всё начинается не с камня и не им заканчивается, но он – кульминация, потому что это он даёт людям сигнал. Это он говорит: пора. Это он призывает к порядку, потому что порядок – в общности, в народной воле, в едином порыве. Камень – символ.

Его омывает кровь моего мужа. Жертва на алтаре революции.

Марв пытался их помирить. Пытался их остановить. Пытался стать мостом между мирами, трещина между которыми слишком разрослась.

Предаю ли я его память? Я позволю ему самому об этом судить. Если два года назад всё ещё можно было исправить, то сейчас – нет. Об этом позаботилась я, Янтарная, когда стала плетью Принца. Может, когда впервые начала принимать рилум.

Впереди над крышами маячат башенки дворца. Я ускоряю шаг. Каждое лицо, что я вижу, врезается мне в память. Надеюсь, чутьё не подвело Адафи. Я чувствую их волю к жизни, я чувствую, что пламя ещё не до конца угасло, что они готовы опять восстать.

Принц считает, что им для нового восстания нужен лидер.

Но это не так. Сейчас им, как ареттам Ирмы, нужна угроза. И она уже здесь, она постоянно висит у них над головами. Гремучая смесь из ядовитого рилумного дыма и золота Лисса.

Теперь кто-то просто должен бросить камень.

Рилум поёт в моих ушах и жилах. Я разбегаюсь, и каждый мой шаг поднимает тучи пыли; мне кажется, я расту, возношусь. Энергия бурлит во мне и вокруг меня, выплёскивается наружу янтарным гало. Стражники не знают, открывать ли мне ворота или нет; они не успевают принять решение, и я попросту пробиваю их насквозь.

Я – падающая звезда. Ударяюсь о дворец, и всё вокруг тонет в яркой вспышке. Мир трещит по швам. Целая секция дворца валится вовнутрь. Ревёт разгорающееся пламя, кричат люди, большинство бежит от меня, кто-то – ко мне, звенят колокола, и посреди всего этого стою я, Янтарная. Стою и жду. Принца, лисситскую гвардию, других придворных магов – жду их всех, со всеми готова встретиться. У меня для них послание. За моей спиной рождается новый Левиафан Аллеры, и я – вестница его.

Барон любит тебя
L. Zengrim

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, хорёк, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я послушно отдёрнул ладони от печки. Тёмные отпечатки пальцев на белой глине сразу поблёкли от жара. Как если бы печь хотела поскорее избавиться от моих следов. Я сжал зубы.

– Отчего же твои ладошки потны, хорёк? – раздался позади хриплый смех, ввинчиваясь под самые рёбра. – Мараешь печь, кормилицу нашу?

В горле пересохло, стало саднить.

– Они сами, – выдавил я. – Очаг же свят, как свято таборянство.

– Таборянин, если умысла злого не имеет, руками не потеет, – сделался чугунным голос отца. – Мокрые руки случаются у воров, зрадников и трусов. Украл чего? Предать свой табор решился?

– Ни в коем разе, – сглотнул я. Сглотнул не потому, что виновен, а оттого, что знаю каждое слово наперёд.

– Так боишься меня, что ли? – хмыкнуло сзади.

Боюсь, боюсь, заложный подери! Как же до чёртиков боюсь. Не впервой, уже проходили – но снова холодела спина, и вновь мокли ладони. Молвят, привыкнуть можно к чему угодно, но боль – другое дело. Подчас ожидание боли, знакомой по дурному опыту, только усиливает её.

И никакой привычки к ней нет.

– Молчишь? – выдохнул отец, хрустнув то ли шеей, то ли запястьем. – Ну молчи. Рот твой меня не боится, стало быть, раз правды не раскрывает. Да вот ладошки – что псина в течку. Сдают тебя с потрохами, хорёк… Но ответь-ка: кем прихожусь тебе?

Я опешил, услышав новый вопрос, что доселе не звучал перед печью.

– Батькой, – растерянно выпалил я.

Звякнули заклёпки отцовского пояса. Истерично скрипнули половицы под тяжёлыми сапогами.

– Нет-нет, ссыкливое ты отродье, – в нос дало куревом; меня замутило, – барон я тебе, а не батька. И если таборянин духом слаб, то кому его поучать, как не барону? Ты сразу родился сломленным, хорёк. Жалким. Но твой барон выправит тебя – ведь таков его долг перед табором. Вышколит, вышкурит, выдернет из этой обёртки настоящего мужчину. Даю тебе слово барона, слово Саула.

Я что есть мочи вжал кулаки в печное зерцало. Хотелось просочиться сквозь глину и кирпич, закопаться в угли, чтоб никто не нашёл… Или – хотя бы – устоять на ногах.

– Ничего-ничего, хорёк, – голос Саула стал обманчиво-мягким, – всем ведомо, что страх лечится любовью.

Рассекая воздух, свистнула нагайка.

– А барон любит тебя!

* * *

Гуляй-град неумолимо брёл по Глушотскому редколесью. Выворачивал стволы гранитными лапами, буравил холмы тяжеловесным кованым брюхом – но продолжал брести. С грохотом, скрежетом. Голова его, вырубленная в камне наподобие старческой, бесшумно кричала, раззявив закопчённый рот. Горб же, колючий от труб, дымом пачкал рассветное солнце, а окна рвали лес какофонией звуков.

Кузни гремели молотами, казармы – оружием и таборянской бранью, а нижние клети, где помещался скот, озверело мычали. Только горнило, средоточие пленённых душ, трудилось молча: с кротким рокотом томились в нём бесы, двигая гранит и раскаляя кузни. И лишь изредка, как бы взбрыкивая, озлобленные бесы поддавали жару чрезмерно. Тогда оживал на мгновение гранитный старческий лик, и рот, чёрный от сажи, скалился пламенем. Поднимался над лесом вороний грай.

Птичьи крики заставили вздрогнуть, и я зашипел от боли. Куртка из зобровой кожи, грубо сшитая и ещё не разношенная, скоблила лопатки при каждом резком движении. А спина ещё сочилась сукровицей, и та, подсыхая, клеем липла к рубахе.

Но двигаться приходилось: табор жаждал урожая. И все как один бодро сбирались на скорую жатву, осматривая сталь и чернёный доспех. Жёны, одетые в цветастые туники, заплетали мужьям боевые косы, что змеями сползали с затылков. Молодым таборянам помогали матери и сёстры.

Моей жене и сёстрам повезло – их не существовало. Матери повезло меньше: та умерла при родах.

Сбираясь сам, я еле успевал. И только-только подвязал к перчатке щит-крыло, когда появился отец.

Саул вошёл на плац-палубу, и таборяне зароптали. Барон был одет в рубиновый кунтуш, подвязанный клёпаным поясом. У бедра неизменно покоилась нагайка, от одного вида которой зудит моя спина.

– Ну что, уроды, готовы потоптать южаков? – гаркнул Саул в угольную с проседью бороду.

Таборяне взорвались гомоном, потрясая кулаками.

Барон одобрительно тряхнул головой, и блестящая, с аршин длиной коса свесилась с его бритого черепа. Саул обвёл таборян колючим взглядом, и я потупил взор, чтобы не встретиться своими глазами с его – такими же чёрными.

 

– Глушота нашептала, что южаки не шибко нас уважают, – продолжал барон, – крадутся по нашей земле, как шелудивые мыши. Думают, табор не видит дальше своего носа. Думают, здесь можно затеряться, слиться с Глушотой…

Таборяне засвистели, обнажая зубы.

Барон поднял ладонь, и толпа смолкла. Ладонь у отца жёлтая, мозолистая и – как всегда – на зависть сухая.

– Но южаки забыли, что табор – это и есть Глушота. И слиться с ней можно единожды, – отец оскалился, – удобрив наши леса. Костями и кровью!

– Костями и кровью! – вторили лужёные глотки таборян.

– Костями и кровью, – терялся мой голос в общем хоре.

Довольный собой, Саул тыкнул пальцем куда-то в скопище рубак.

– Нир! – позвал он. – Поведешь уродов в бой. Сегодня ты асавул.

Чёрная масса таборян расступилась. Нир, сухой и узловатый, что старая рогатина, по привычке пригладил вислые усы.

– Ну и ну, барон. Уж думал, не попросишь, – ответил он равнодушно.

По толпе прошёл смех. Нира поздравляли, но тот оставался скуп на слова.

– Сталбыть, барон, не уважишь нас своим участием? – донеслось откуда-то с краю. Это козье блеянье я бы узнал из тысячи.

– А что, Цирон, – фыркнул отец, – тебя на коленки посадить? Страшно без барона рубиться?

Цирон сплюнул в пальцы и вытер о брюхо. Он обрюзг и зарос, что медведь в спячку. Мало того, что головы не брил, так ещё и взбрыкивал напоказ. Из зависти он вскипал или ради авторитета, но барон его не трогал.

Ведь четверть всего табора приходилась Цирону роднёй.

– Я-то знаю, где таборянину самое место, барон. Так-то знаю! – прихрамывая, Цирон вышел вперёд. – В сече ему место, так-то. А кто отсиживается на палубе, тот нежный становится. Как молочный южак, так-то.

Толпа стала бурлить, зазвучала пёстрая брань. Цирон со злорадной усмешкой приложился к бурдюку.

Говорили, он кормил своего зобра дурман-грибами, а потом пил его мочу. Так якобы проходила боль в увечном колене.

– Молчать! – гаркнул Саул, изменившись в лице. – Приберегите ругань для южаков, сукины дети. Их хаять надо, а не друг друга. А кто забылся, тот своё получит. Даю слово барона.

Цирон весь побагровел, но перечить не решился. Его толстая мохнатая лапа судорожно сжала бурдюк.

– А непослушных барон прощает, – вдруг улыбнулся отец. – Спесь простительна, коли налегаешь на поганки!

Плац-палуба взорвалась хохотом, и свисты недовольных захлебнулись в этой волне. Сквернословя себе под нос, Цирон растолкал таборян и скрылся. Отец же что-то оживлённо объяснял Ниру, тыча в кусок пергамента.

До меня ему дела не было. К счастью.

* * *

Когда Гуляй-град с чудовищным грохотом встал, вспахав землю гранитной бородой, из чрева его повалили таборяне. Всадники хлестали наподобие крови – только мглистой, живой, что меняла направление, загибалась кольцами и тут же рассыпалась на брызги, чтобы вновь слиться в единый поток.

Бородатые, в чёрной коже и с чёрными же крыльями. Жестокие дикари с развевающимися на ветру косами – вот кошмар всех людей на юге. Но ещё страшнее, когда дикаря несут пять берковцев плоти, курчавого меха и обитых сталью рогов.

Пять берковцев чистой злобы с кумачовыми глазами. И таковы все зобры. Даже мой ничем не примечательный Храпун.

Впереди на своём буланом, седеющем старике гнал асавул Нир. Даже сгорбившись в седле, он казался очень худым. Отчего-то не делали его толще ни зобровая куртка, ни широкие кожаные крылья, укрывавшие тело от лопаток до запястий.

– Илай, дери тебя Пра-бог! – звонко вскричал Нир, склонив голову; седая коса захлопала по крылу. – Уводи правый бок свары, назначаю тебя асбашем!

Рыжекосый Илай поравнялся с Ниром – на рыжем же зобре, молодом и резвом. На плече у Илая отдыхал увесистый клевец.

– Почём Пра поминаешь, асавул? – пророкотал асбаш Илай, заглушая топот сотен копыт. – Слышу! Куда гнать?

– Чрез перелесок! – Нир махнул вправо. – До реки и по течению!

– Знатно, знатно! – только и ответил Илай. Высоко подняв клевец над головой, он очертил им полукруг в воздухе. Вскоре рыже-буро-чёрная масса зобров и их наездников раскололась надвое, и правый фланг отстал. Умчался в сухой сосняк на западе и затих.

– Цирон, Пра-божий ты выкидыш! – вдруг снова завопил Нир.

У меня свело живот, когда солнце закрыл вороной зобр Цирона. Чудовищный зобр. Гигант среди зобров.

– Звал, старик? – проблеял лохматый Цирон.

Я ненавидел его. Даже сейчас с нездоровым удовольствием я представлял, как в его тучную спину врезается южаково копье. Как он неуклюже валится с зобра. Как копыта вслед топочущих превращают его тело в кусок фарша…

– Будешь асбашем, – ответил Нир. – Уводи левый бок!

Я ненавидел его не за то, какой он таборянин. Не за то, что перечит отцу или не бреет голову…

– Давно бы, так-то! – Цирон на ходу отпил из бурдюка, обливаясь и плюясь.

– Встретимся на тракте! – вскричал Нир.

Махнув булавой над патлатой башкой, асбаш Цирон увёл левый фланг. Нас осталось около тридцати, а его ватага отдалялась быстро. Но даже когда он превратился в маленькую чёрную точку – не больше мухи – я всё ещё желал ему подохнуть.

Сегодня, завтра, в следующем году – не важно.

Но лучше всё-таки сегодня.

Была у меня раньше подруга. Михаль. Озорная девица с большущими тёмными глазами. Как у совы.

Все таборяне, как мальчики, так и девочки, растут вместе. Так и мы с Михаль росли вместе: в одно время учились объезжать зобров, выделывать шкуры и охотиться в лесах Глушоты. Мы стали близки. Ближе, чем с другими таборянами.

Ближе, чем с отцом, – подавно.

Быть может, это и злило его? Или его ненависть ко мне не имеет под собой почвы? Я не знаю.

Но когда мы с Михаль решили стать ближе… Ближе, чем просто друзья… Отец нам не дал.

Я помню, как он привёл меня на нижние палубы, в зобровый хлев. Специально выбрал момент, когда животные паслись за Гуляй-градом. Там было грязно – до рези в носу воняло силосом и навозом. Тростник на полу был нечищеный – настолько, что лип к сапогам.

– Зачем мы здесь, барон? – спросил тогда я, привыкая к темноте. В каком-то стойле мычал напуганный зобрёнок.

– Не догадываешься, значит, хорёк? – отец улыбнулся так паскудно, как умеет только он.

Он провел меня в стойло, откуда раздавалось мычание. Театральным жестом отомкнул дверцу…

Меня затошнило.

В куче душного сена копалось огромное нечто. Розовое, мохнатое, оно пыхтело и будто жаждало зарыться в несвежий стог, разбрасывая в стороны какие-то рваные тряпки. Тогда отец подбавил в фонаре огня – и я оцепенел.

На сене блестело заплаканное лицо Михаль. С заткнутым тряпкой ртом, с кожей белее молока.

Она лежала мертвецом, боясь пошевелиться, но взгляд её был прикован ко мне. В совиных глазах не мелькнуло ни мольбы о помощи, ни какого-то подсознательного стыда. Осталась лишь ошеломляющая пустота.

– Так-то, паря! – закряхтело большое мохнатое нечто. – Посмотри, как трахаются таборяне!

И это был Цирон. Потный, волосатый с ног до головы подонок, который выбрал в жёны Михаль.

Отец тогда сказал, что это урок. Что привязанность к женщине – слабость. Но я…

– Хорёк! – крик асавула выдернул меня из омута воспоминаний. – Гляди по сторонам!

Обломанный сук чиркнул по куртке, и пришлось пригнуться. Перейдя на рысь, ватага асавула вошла под полог леса. Под копытами хрустели сосновые ветви, замшелые камни разлетались в стороны. Зобры фыркали, но упрямо пёрли через сосняк, взбираясь по песчаной насыпи.

– Гото-о-овсь! – протяжно заорал Нир.

Впереди забрезжил свет, и зобр асавула сиганул вперёд. Исчез за насыпью. Вслед за ним исчезали другие таборяне – один за другим прыгали в небытие. За холмом слышался шум сечи.

– Давай, вперёд, – прошептал я Храпуну, вынимая из седельной сумки сулицу с трёхгранным наконечником. – Ну!

Когда Храпун оттолкнулся от насыпи, солнце на миг ослепило меня. А следом тряхануло о землю так, что я чуть было не выронил сулицу. Впереди бушевал бой, навязанный Ниром.

На тракте рядком встали фургоны, запряжённые ишаками, – не меньше дюжины. А около них, теснимые разномастными шкурами зобров и чёрными крыльями таборян, толклись южаки. В сверкающей стали, с броскими значками и ярко-синими плюмажами на заострённых касках, они виделись чем-то игрушечным. Чем-то, что никак не годится для доброй сечи.

Справа, в голове южаковского каравана, поднимался столб густого дыма. Там бесновалась ватага Илая. Чёрное натекало на синее, обнимало, перемешивало и натекало с новой силой. Слева же раздался зубодробительный треск. Верно, Цирон со своими парнями обрушился на южаков тыл. Наступил синим на хвост, отрезав путь к бегству.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»