Дочка папы Карло

Текст
3
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Дочка папы Карло
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

1

  Здравствуйте! Меня зовут Алиса Карловна Вельф. Позвольте кратко ознакомить вас с историей моего происхождения.

  В далёком 1713 году по личному приглашению Петра l из Германии в Россию на постоянное место жительства прибыл опытный в делах судостроительства Ганс фон дер Вельф, принадлежавший к старинному аристократическому роду. На некоторое время фамильная династия разделилась на две линии, разошедшиеся во времени и пространстве.

   Два века спустя, мой прадед – Карл фон дер Вельф –  получил поместье затухающей Российской ветви в наследство и переехал сюда с молодой женой.

  По семейным преданиям, жили они счастливо, но не долго. Во времена известных всем событий, по причине сильной болезни прадеда, покинуть Россию они не смогли.

  Поэтому, мой дед родился в 1922 году здесь же. Был именован в честь Фридриха Великого и остался сиротой в пять лет. Поместье, как вы понимаете, было реквизировано. Получив воспитание в одном из детских домов Ленинградской области, дед женился на девушке, принадлежавшей к не менее древнему, чем наш, роду Печерских.

  Отца назвали в честь прадеда. Естественно, приставку "фон" никто не афишировал. Однако, дворянское происхождение наложило свой отпечаток на воспитание маленького Карла. Бабушка, Мария Петровна, дала отцу отличное домашнее образование, жила долго и умерла в весьма почтенном возрасте.

  Папа свободно говорил на четырёх языках. (кроме русского – естественно, немецкий, английский и французский, которым Мария Петровна владела в совершенстве.) В 1975 году поступил в Бауманку* и, спустя пять лет, сразу по окончании, женился на очаровательной француженке – переводчице, сопровождавшей в нашей стране олимпийскую команду гимнастов.

  Мадемуазель Мишель Дюбуа приняла советское гражданство и родила отцу прелестную дочку Элен. Малышку очень любили и баловали. Молодая счастливая семья вдохновенно благоустраивала свой быт и, добавив к имевшимся на тот момент сбережениям большую премию, папа даже приобрёл новый серенький жигулёнок.

  Когда Элен исполнилось четыре года, в "почтовом ящике"**, где работал отец, произошла большая авария. Почти пол года он находился под следствием с угрозой реального срока.

  В тот день, когда его, наконец, оправдали, Мишель не справилась с управлением семейным автомобилем. В аварии погибли она и маленькая дочь.

  Сразу после похорон отец уволился. Ведомственную квартиру у него, соответственно, отобрали и выселили в затрапезную общагу.

  Пить он начал именно там. Там же и познакомился с дедом Матвеем, пожалевшим убитого горем вдовца и не позволившим ему скатиться на дно алкоголизма. Работать с деревом отца научил именно он – токарь от бога.

  В сорок шесть лет папа попал в больницу с первым инфарктом. Там он и познакомился с моей мамой.

  Светлана Анатольевна Серова – двадцатипятилетняя медсестра выхаживала умного, интересного, образованного и глубоко несчастного больного и, поначалу, просто из жалости носила ему из дома пирожки и супчики. Впрочем, очень скоро отец покорил её сердце тонким мягким юмором, интеллигентным (вопреки её представлениям о работягах – плотниках) обращением и добрым, уравновешенным характером.

  Отец тоже не остался равнодушен к симпатичной заботливой медсестре и по выходе из больницы сразу сделал предложение.

  А через два года родилась я. Увидеть маму мне так никогда и не довелось – она умерла в родах. Так и остались мы с папой вдвоём. Два самых родных человека на свете. Больше отец никогда не женился. Всё, что осталось у нас друг у друга – это мы.

  Папа берёг свою дочку, как зеницу ока. И вы не представляете себе, что это был за отец. Он – самый настоящий суперпапа всех времён и народов! Все заботы обо мне взял на себя, иногда доверяя свою кроху сердобольной соседке – бабе Нюре, добровольно и бескорыстно взявшейся потихоньку опекать отца-одиночку. Боюсь представить, чем ему это далось, но он справлялся и с бессонными ночами, и с первыми зубками, и со смешными тонкими косичками.

  Сказки, первые буквы, счёт, детские стишки – это всё отец. С четырёх лет он взялся обучать меня французскому языку. При этом огромное количество времени я торчала с ним в столярном цехе.

  К тому времени папа уже стал большим специалистом в своей новой профессии. В цеху для него был выделен закуток под отдельную мастерскую. Там он и занимался не только изготовлением, но и резьбой, и даже реставрацией старинных вещиц. В общем, в глазах руководства, профессионализм отца был возведён в класс уровня "бог", а запах древесной стружки – самое привычное и любимое воспоминание из моего детства.

  Надо сказать, что характером я резким контрастом выпадала из всей своей  аристократической родословной. Не знаю, что сказалось сильнее – мужское воспитание "папы Карло" (так абсолютно все отца называли на работе), среда или какой-то не очень подходящий девочке ген случайно затесался в мою натуру, но безнаказанно "положить себе палец в рот" я не позволяла, сколько себя помню, никому.

– Ты ж мой маленький боец. – приговаривал родитель, заботливо смазывая зелёнкой очередную ссадину или царапину любимой дочке.

  Первый раз рубанок, показавшийся тогда непомерно тяжеленным, я попробовала взять в руки в шесть лет. И тогда же первый раз пришла домой с разбитым носом. После этого отец отвёл меня в секцию очень популярного в те времена самбо. Первое место по области в своей категории я получила в одиннадцать лет.

   Никогда не забуду, как однажды в школьной подворотне меня обступила местная шпана, в надежде поживиться карманной мелочью.

   После той отчаянной уличной демонстрации своих боевых талантов, мне потом ещё не раз приходилось доказывать право на собственную неприкосновенность. Однако, в результате того, что в последней драке я серьёзно, вплоть до обращения к хирургу, вывихнула руку отпетому дворовому бандюгану с говорящей кличкой Беляш, хулиганистые мальчишки связываться с юной чемпионкой потеряли всякий интерес. И даже "залётных" порой предупреждали о небезопасности неаккуратного обращения в мой адрес. " Ты что, не знаешь? Это же дочка папы Карло!" – тыкая пальцами с обгрызенными ногтями в мою сторону, шёпотом говаривали они.

  За мной накрепко прицепилось это прозвище.

  Не знаю, что обычным девчонкам дарили родители на двенадцать лет, но у меня это был – личный маленький топорик. И счастью девичьему не было предела, ибо столярным инструментом я уже владела вполне прилично для ребёнка такого возраста.

  В те поры папа серьёзно увлёкся старинными деревянными наличниками, умудрившись заинтересовать и меня. Последние десять лет он работал в небольшом частном цеху, где изготавливали эксклюзивную резную мебель. Старый мастер – Михалыч –  разрешал ему после работы оставаться и ковыряться со своей новой затеей. Там же, в своё удовольствие, крутилась и я.

  Кроме всего прочего, отцу без конца тащили какие-то сломанные вещи в починку. То он ходил ремонтировал кому-нибудь стиральную машинку, то вышедший из строя утюг или развалившийся шкаф.

  Помню, как-то баба Нюра, по-прежнему помогавшая отцу в пригляде за мной, принесла странную на вид штуковину с вставленными в пластиковый корпус крючками. Оказалось, что это была машинка для плетения шнурков. Агрегат долго валялся и пылился по всем углам нашей квартиры (у папы никак "не доходили руки" разобраться в поломке), пока я сама не взялась её наладить.

  Конструкция оказалась совершенно элементарной и, быстро разобравшись и починив заедающую ручку, я понесла "вязалку" её владелице в соседнюю дверь.

– Алиска, да что ж ты у нас такая пацанка растёшь?! – приговаривала добрейшей души бабуля, оглаживая мои короткие волосы. (К тому моменту со смешными косичками я уже рассталась.) – Давай хоть вот кружево научу плести!

  Честно попытавшись немножко повязать на той самой машинке разноцветные шнуры, я решила, что это невозможно скучно. Идея с кружевами и вовсе казалась кошмарной. В общем, идея бабы Нюры смягчить мой характер и обогатить воспитание женскими занятиями, пропала втуне.

 Так мы и жили до того самого рокового дня.

Бауманка –  Московский государственный технический университет имени Н.Э. Баумана.

** "Почтовые ящики", о которых идёт разговор –  это не электронная почта, не деревянные или металлические ящики в наших подъездах. Так назывались закрытые учреждения, занимавшиеся всякими секретными разработками. В трудовой книжке так и значилось: предприятие п/я № такой-то. Этот номер так же являлся адресом для открытой корреспонденции.

2

Самый страшный день в своей жизни – 15.05.2019. – я запомнила в мельчайших деталях. В этот вечер я нашла отца мёртвым прямо в мастерской. Медицинское заключение – инфаркт.

  Начался тяжёлый этап моей жизни. Бесконечные визиты соцопеки, проверки, наблюдение за каждым шагом. Больше всего я боялась в шестнадцать лет оказаться в детском доме.

  Ради того, чтобы убедить надзорные структуры в своей самостоятельности, пришлось упереться, подтянуть учёбу и вести себя такой паинькой, какой сроду не была. Финансовых трудностей я не испытывала. Руководство с отцовской работы очень по-человечески отнеслось к моему положению и организовало какие-то выплаты, в которых я ничего не поняла, но была страшно благодарна за помощь. Кроме этого полагалась пенсия по утрате кормильца. И потом, мне осталась наша маленькая квартира, которую я содержала в безупречной чистоте.

  В общем, удалось убедить государство в собственной ответственности и независимости, и постепенно от меня почти отстали. Посещения сироты раз в месяц, после ежедневного мурыженья дома и в школе, можно было назвать уже прямо-таки свободой.

  Последней работой папы, из той её части, что он занимался "для души" – было необыкновенной красоты старинное зеркало. В резной деревянной раме его не хватало двух фрагментов. При каких обстоятельствах они были утрачены – не известно, но хозяин диковинки, отдавший раритет отцу на реставрацию и восстановление, утверждал, что когда-то оно украшало один из залов самого Института благородных девиц.

 

  Как-то Михалыч, приехав ко мне, чтобы передать деньги от коллектива, сокрушённо покачав головой, посетовал на то, как жаль, что отец так и не успел закончить работу.

– Равных ему в этом деле не было и нет. – говорил он, – Из мужиков ведь так никто и не рискнул взяться за такую тонкость.

  Я помнила это зеркало. Массивная рама его и в самом деле было выполнена в изумительно искусной технике. И тут я, сама того не ожидая, попросила разрешения у мастера закончить папин труд. С моей стороны это выглядело, прямо скажем, самоуверенно.

– Дядь Серёж, позволь, а? В память о папе. – уговаривала я, пугаясь собственной смелости.

  Но то, что это была его –  моего папочки работа, придавало храбрости и неодолимого желания довести начатое до конца.

  Сергей Михалыч не устоял под натиском аргументов и мольбы, застывшей в моих глазах. К тому же, дочка папы Карло и в самом деле неплохо владела инструментом и обладала наследственным терпением и кропотливостью в работе. (Правда, только именно с деревом.) Разрешение было получено.

– Смольный. Надо же. Обалдеть, как интересно. – осторожно трогая раму рукой, размышляла я, разглядывая это антикварное чудо, – Неужели когда-то, вот так же, как и я сейчас, в него смотрелась какая-нибудь молоденькая институтка?

  С этой эпохой я была немного знакома благодаря усилиям отца. В детстве он с прямо-таки маниакальным усердием заставлял меня читать русскую классику. И вообще читать. Не менее полутора-двух часов в день. Ещё и поэтому было интересно прикоснуться к вещи такого старинного происхождения.

  Знала бы я тогда, во что выльется для меня собственная настойчивость.

  В общем, вооружившись папиными резцами, так и лежавшими до сих пор в его маленькой мастерской, я потихоньку взялась за работу. Испортить дорогую, в том числе и в историческом плане вещь было бы непростительно, к тому же время для этого находилось только после школы –  поэтому дело продвигалось медленно.

– Ну как? Получается? – заглядывая ко мне после рабочего дня, обычно спрашивал Сергей Михалыч.

  Заказчик уже давно утратил остатки терпения в ожидании своего раритета, но меня никто не торопил.

– Хорошо! Вот, что значит папина дочка! – одобрительно цокал языком мастер и шёл домой.

  А я оставалась возиться с деревом, представляя себе то, как бы отец выполнял тот или иной элемент, как бы он его "состарил", как бы полировали его чуткие пальцы каждый завиток.

  И вот настал тот вечер, когда реставрация была завершена. На мой взгляд получилось отлично. Найти "вставыши" можно было лишь при условии, что ты знаешь, где они заняли своё место.

– Неужели это сделали мои руки? – думала я, ещё раз оглаживая раму, пытаясь нащупать места стыка, – Папка, ты бы мной гордился.

  В этот момент неожиданно показалось, что моё собственное отражение в зеркальной глади слегка подёрнулось пеленой. Придерживая  зеркало  одной рукой, я другой попыталась отереть затуманенные подступившими слезами глаза, решив, что причина наваждения именно в этом.

  Однако "стереть" морок так и не получалось. Более того, сквозь завесу дымки на моих изумлённых глазах отчётливо проступал длинный, ярко освещённый коридор с блестящим светлым каменным полом, не имеющий ничего общего с окружавшей меня мастерской.

  Я даже неуверенно оглянулась назад и в ту же секунду, не успев ни осознать, ни особо испугаться происходящего, потеряла сознание.

  ***

  Очнулась в какой-то странной больнице. То, что это именно лазарет – было понятно по характерному запаху и обстановке помещения.

  Длинная комната со светлыми стенами, простенькими полотняными занавесками и деревянным полом. Несколько низких, аккуратно заправленных кроватей, из которых занята только одна. Мной.

– Что за провинциальный антураж, и как я сюда вообще попала? – думала я, ощупывая голову и нудно саднившие шею и грудь.

  То, что падала в обморок я всего лишь с высоты собственного роста – помнила совершенно точно. Иначе говоря, в больницу, теоретически, могла и угодить, но то, чтобы где-то ещё сохранилась подобная обстановка –  было совершенно невероятно и объяснения не имело.

  Опять же травмы. Ладно ещё голова – бог его знает, может за спиной неудачно находился какой-нибудь острый угол. А при чём тут шея и грудь?

  Судорожно соображая, что вообще происходит, попыталась приподняться на постели. В этот момент явственно почувствовала, как по спине легла тяжёлая коса.

– Мама! – пискнула я, боясь пошевелиться и проверить собственную догадку.

  Медленно опустила взгляд вниз. Нет, руки – явно мои, ноги –  вроде, тоже.

– Родинка! Наша семейная родинка на внутренней стороне бедра! – кинулась проверять я, – … На месте!

  Но за спиной, разрывая шаблоны мышления, упрямо висела длинная, довольно толстая, изрядно растрёпанная коса.

  Осторожно поведя головой таким образом, чтобы она переместилась из-за плеча на туго перебинтованную грудь, взяла в руки, тихонько подёргала для надёжности – видение не исчезло.

  Каких только нелепых предположений не выдвигало в этот момент моё сознание. Подходящих аргументов в защиту какой-либо разумной гипотезы, сколько-нибудь объяснявшей э-э-э… м-м-м… это преображение, упрямо не находилось.

  Даже если предположить, что я внезапно впала в кому – нужно было лет десять в ней проваляться, чтобы моя пацанская стрижка отрасла до такой длины.

  За светлой дверью послышались шаги и приглушённый разговор.

  Я уже было набрала в лёгкие воздуха, чтобы задать одолевающие меня вопросы, открыла рот, но… тут же его и захлопнула, увидев кто прямо сейчас направляется к моей кровати. Это была целая делегация из нескольких чуднО одетых людей.

  Одна разряженная в бутафорское длиннополое тёмно-вишнёвое платье… дама (по другому язык не повернулся даже подумать, не то, чтобы сказать) со строгим озабоченным лицом. Рядом с ней шла другая женщина в таком же старинном, но более простом одеянии, длинном белом фартуке – явно медицинского назначения и такой же незамысловатой косынке, скрывавшей волосы. Ещё одна девушка в совсем уж простеньком платье тут же бросилась поправлять мою постель. И ещё трое каких-то мужчин.

  Один из них – тот, что с чёрной "богатой" бородой, склонился надо мной и попросил назвать имя, отчество и фамилию.

  В этот момент нерв дрогнул и я, при всём своём неслабом, в общем-то, характере, полезла под одеяло.

3

  Натянув одеяло до самого носа, я испуганно таращилась на сосредоточенного доктора. (В том, что это именно так, сомнений уже не оставалось.)

– Ну же, мадемуазель. – настаивал он, – Нам необходимо оценить ваше состояние.

– Кто мадемуазель!? Я?! – мысли с новой силой ошалело заметались в голове.

  По шкурке, подбираясь к затылку, а затем и к самой макушке, побежали противные мурашки. Но дядька пристально и упорно продолжал смотреть именно в моё лицо.

  Я ещё немного поразглядывала совершенно круглыми глазами всех этих мужчин в тёмных, очень длинных пиджаках (в памяти всплыло слово "сюртук"), не зная, что ответить. Все эти пенсне, задранные воротники рубашек, наползающие углами им на щеки и поверх обмотанные платками или шарфами, окончательно сбивали с толку. Можно сказать – конкретно добивали мой разум и веру в собственное здравомыслие.

– Алиса Карловна… фон дер Вельф. – уступая давлению, пискнула я и, поддаваясь атмосфере окружающей обстановки, почти автоматически добавляя родовые приставки.

– Умственные способности в порядке, госпожа испектриса, – к моему величайшему изумлению, тихо сказал бородатый доктор, обернувшись к даме в тёмно-вишнёвом

– Слава богу, – пролепетала тётка, промокнув глаза платочком.

  Пока я продолжала пытаться сложить всех этих странных персонажей в единый пазл, не решаясь задать ни одного вопроса, ко мне подошёл второй из докторов. Лицо его имело немного более мягкие черты и выражение, чем у строгого бородатого.

– Как вы думаете, сколько времени вы лежите в лазарете? – взяв мою руку и, видимо, считая пульс спросил он.

– Э-э-э… М-м-м… – растерянно пожала плечами в ответ.

– Вы, мадемуазель, здесь уже одиннадцать дней. Совсем недавно вам сделали операцию. Будьте любезны теперь хорошенько отдыхать и есть.

– Э-э-э… Фу-ух. – выдохнула я – буквы совершенно отказывались складываться в слова, и тут уж совершенно по-дурацки добавила, – Да?

  "Добрый" доктор выразительно посмотрел на меня и кивнул.

– Боже, что тот Шариков, ей богу! – злилась я сама на себя, – Какой-то лютый "абырвалг"!

  Да не знала я ни что думать, ни что делать, ни тем более говорить. Может это вообще сон. Нереально-реальный. Или помешательство. Очень надеюсь, что временное. Хотя вон тот важный эскулап, например, сказал, мол "умственные способности в порядке".

– Пульс в норме, профессор. – резюмировал "добряк" (как я его уже мысленно окрестила), поворачиваясь к бородатому.

– О, как?! – отметила я.

  А профессор присел возле моей кровати на унылый больничный табурет и спросил:

– Мадемуазель, поясните нам, пожалуйста, почему вы сразу же не пришли в лазарет, как упали с лестницы?

– В смысле? – про себя озадачилась я, продолжая молчать.

– Ведь это немыслимо, чтобы вы без каких-либо серьезных причин обрекли себя на такие страдания. – не отставал бородатый.

  Тут на выручку мне неожиданно пришёл второй. (Кстати, третий присутствующий в комнате мужчина, как статуя, стоял в сторонке, до сих пор так и не проронив ни слова.)

– Думаю, я могу прояснить эту ситуацию, профессор. – заявил он, – Не такие уж это всё секреты.

– Извольте. – поднимая внимательные глаза на второго попросил тот – самый важный.

– Я совершенно убеждён, что её подруги и она сама считают неприличным обнажить грудь перед доктором. Вот, видать, барышни и уговорили больную не ходить в лазарет. Я прав? – это уже мне.

– Что?! Что за дичь?! – мысленно возопила я. – Вы о чём вообще, граждане?!

– Однако, этот институт – зловреднейшее учреждение. – резюмировал профессор.

– Институт? – уловила я слово – "якорь", и память моментально с головой окунула в последние секунды "нормальной" жизни. – Зеркало… морок… коридор… Я его где-то точно видела… Точно! Коридор института благородных девиц! В статье про выпускниц с этими… знаменитыми портретами! 

– Уразумейте уже, мадемуазель, что из-за такой излишней стыдливости вы были на краю могилы!.. – где-то на пределе слышимости бубанил бородатый профессор.

– Зеркало! Неужели зеркало? – пульс набатом стучал в висках.

  Как бы нелепо не звучала догадка – я была ей рада. По крайней мере, это сомнительное объяснение хоть как-то ставило всё на свои места, отодвигая подозрения на собственную невменяемость.

– Это что, выходит, провалилась во времени? Бред какой… сказочный… А других-то вариантов и нет. – я мысленно развела руками, – Так, надо срочно во всём разбираться. Болит ещё всё, как назло. – поморщилась я, –   Что же тут вообще произошло?.. Эх, мне бы сейчас кого-нибудь поболтливее в помощники. А ещё лучше в союзники. Только что-то очереди из претендентов на эту роль никак не наблюдается… Боже! Какая же дурь вот это вот всё!

  ***

– Мадемуазель фон Вельф, – вы готовы принять посетительницу? – возвращая мне слух и ощущение реальности, от дверей спрашивала… думаю, это была медсестра. Или санитарка – чёрт их знает, как они тут все называются.

  "Консилиум" всем составом, как обнаружилось, уже куда-то удалился. Чего я, погружённая в собственные открытия, даже не заметила.

  Судя по проскальзывающим в интонациях ноткам недоумения, этот вопрос медсестра задавала не в первый раз.

– Мадемуазель Алиса! Профессор разрешил вам одно посещение. Как вы себя чувствуете? Приглашать? – не унималась она.

– Кто там? – неуверенно уточнила я.

– Мадемуазель Софья Прокофьева.

– Зови…те. – поспешно согласно кивнула я.

  Бог его знает, кто та Прокофьева, но то, что хоть кто-нибудь проявил здесь ко мне не медицинский интерес – уже подарок судьбы. Особенно, учитывая моё лежачее положение. Чую, не скоро ещё этот профессор меня отсюда выпустит, а валяться в практически полном неведении – с ума сойдёшь.

  В комнату почти на цыпочках вошла молодая девушка где-то моего же возраста. Замерев на секунду на пороге, она сцепила пальцы опущенных вниз рук, закусила пухлую нижнюю губу и осторожно вытянула в мою сторону шею.

 

  Это была тоненькая миловидная блондинка. Светлые волосы её были аскетично расчёсаны на прямой пробор и заплетены в тугую косу, перевязанную узкой коричневой лентой. Коротенькие пушистые завитки на лбу и висках обрамляли симпатичное лицо без намёка на присутствие косметики,  с чистой, почти белой кожей, нежным румянцем, маленьким аккуратным носиком и большими, испуганно-любопытными серыми глазами.

  Длинное зелёное простое платье с коротким рукавом украшали (если это понятие здесь вообще применимо) белые нарукавники на подвязках, пелеринка и длинный передник того же цвета.

  Я приподняла открытую ладонь в привычном приветственном жесте и барышня стремительно, но почти бесшумно подбежала ко мне, на ходу опасливо оглянувшись на неплотно прикрытую дверь.

– Алисонька, душечка, ты как? – присев коленками прямо на чисто вымытый пол и уложив локти на краешек моей кровати, шёпотом взволнованно спросила она.

– Не очень, если по-совести. – осторожно ответила я, незаметно поморщившись на "душечку".

  Нужно было как-то дать понять, что я, вроде как нормальная, но кое-что подзабыла в связи с болезнью. Сделать это, на моё счастье, оказалось не так уж сложно.

– Профессор сильно ругался?

– Ага, пошумел изрядно, всё спрашивал, почему сразу не пришла. – доверительно призналась я.

– А нас-то как бранили… – пожаловалась Софья, – А ты что?

– Я, если честно, очень смутно всё помню. Точнее совсем не помню. Наверное, шибко головой ударилась.

– Да уж, с такой-то высоты… Не мудрено.

– Ты только никому не говори. Ладно? – предусмотрительно попросила я.

– Конечно! Мы же подруги! – и девушка красноречивым жестом "застегнула рот на замок" и взяла мою руку в свои ладошки, – Бедненькая моя.

– Расскажешь, что случилось?

  Уговаривать не пришлось.

– Ой, что было! Что было-о-о! – наклонившись поближе ко мне и выразительно округлив глаза, громким шёпотом начала она свой рассказ.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»