Несостоявшаяся смерть

Текст
0
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Несостоявшаяся смерть
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

© Исмаил Гасанбейли, 2016

Редактор О. Я Верза

Корректор Е. Ю. Гасанова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая

Он лежал в барокамере в едва ли не самой секретно-престижной клинике планеты в окружении врачей – представителей чужой нации, потоком воспоминаний цепляясь за жизнь и перелистывая ее, словно собственноручно написанную книгу, рассматривая кадр за кадром этот самолично снятый и смонтированный кинофильм, вглядываясь в детали своего существования, как в нарисованную им же картину, и не находя ни сюрпризов, ни шероховатостей, удивлялся собственному гению, мол, господи, как же я смог, как же я пронес через столько времени эту мечту, как прожил эту жизнь, что мне не стыдно ни за одно ее мгновение, а дождь, начавшийся с того дня, как он впал в забытье, все шел и шел.

Ни о какой смерти он и думать не думал, – какая смерть, черт побери, какая смерть, что есть смерть против меня, я сам есть смерть для кого хочешь. Смерть – для смертных, для таких, как я, ее нет и не может быть, она может прийти только по моему приказу, я вечен, как может жить мир без меня – мир есть потому, что есть я.

Он был уверен, что его спасут, как уже спасали множество раз, вытаскивая с того света, – и когда во время тронной речи грохнулся с трибуны, держась за сердце, и падая кричал: «Все нормально, нормально все, мать вашу, не надо меня держать!», а его все же удержали, не дав удариться лицом об острый край длиннющего стола президиума, оказывается, он кричал эти слова внутри себя и никто их не слышал, иначе разве кто-нибудь посмел бы ослушаться? И когда на похоронах самого высокопоставленного лица Страны он будто бы в отчаянной горести хотел броситься на гроб, но, споткнувшись, упал прямо в могилу, а могильщики, не удержав, от неожиданности уронили гроб, в котором одних орденов и медалей было на несколько сотен килограммов, прямо на него, пытавшегося все же вылезти из могилы. И когда в далеком, теперь уже никому неведомом детстве провалился под лед посреди реки. И даже когда добирался домой через горы, дезертировав из армии, и наткнулся на разбойников из своей деревни, которые без единого слова всадили в него восемнадцать пуль, чтобы он не смог их выдать. Он не только выжил, но и, выдав разбойников, получил первую свою награду за те восемнадцать всаженных в него пуль и работу в самой секретной конторе за смекалку, так как сумел представить собственное дезертирство как вылазку во вражеский тыл.

Хотя от того места, где его обнаружили, до неприятельских позиций было уж не меньше чем несколько сот километров, да и некоторое водное пространство, в той самой конторе сделали вид, что ему поверили, правда, потом между собой называли не иначе как «своя сволочь». В особую заслугу ему засчитали то обстоятельство, что среди разбойников, список которых он представил конторе, были его отец, два дяди, двоюродный брат, единственный и так и не состоявшийся как близкий человек друг детства и муж троюродной сестры.

Со временем именно это обстоятельство наводило ужас на его сослуживцев, вчерашних рабочих и крестьян, так и не переборовших в себе ненужные предрассудки, оно же позволило сделать ему такую карьеру, что уже через несколько лет он сумел уничтожить не только все документы, наводящие тень на его безупречную биографию, но и всех, кто что-либо знал или мог знать о его прошлом, так что получалось, что он только родившись, сразу устроился на работу в контору и параллельно поступил в университет по направлению с места трудовой деятельности.

Рассказывать о своих родителях он не любил и при необходимости обозначал их в анкетах как сельских тружеников. Со временем, когда стало можно и даже модно иметь родителей-интеллигентов, говорил, что отец его был директором сельской школы, а мать – учительницей, и так как из деревни, где он родился, а также из близлежащих к ней деревень почти никого в живых не осталось, да и самих деревень уже не было в помине, подтвердить или опровергнуть его высказывания было некому, да и если бы и было кому, то никто просто не рискнул бы, настолько высоко он к тому времени взлетел.

Лежа в барокамере, он ничего не вспоминал: вспоминать было не в его правилах, строил планы, жил только будущим. Да и что вспоминать – ни одно событие, ни один человек не стоил того, чтобы он о них помнил, людей и события выбрасывал из памяти как нечто использованное и уже не нужное, к тому же никакой другой правды, кроме той, что принадлежала ему, на свете не было и быть не могло.

Случай, когда он упал в могилу, имел продолжение. Это был поступок, который нельзя было не заметить или оставить без внимания. Его ведь не сразу смогли вытащить, гроб зацепился за край могилы, пришлось пригнать технику, подъемный кран, но и тут возникли трудности: покойника едва не вывалили из гроба, понадобилась масса времени, чтобы расширить могилу, и он все это время лежал под тяжеленным гробом, как сейчас в барокамере, между жизнью и смертью, и когда через несколько часов его все же достали, был весь ломан-переломан, едва дышал, но знал, что выиграл. Злые языки поговаривали, что он умышленно упал в могилу в знак протеста: не его назначили председателем комиссии по организации похорон, вот и упал. Он же был уверен, что на самом деле споткнулся, но так или иначе вариантов в отношении него никаких быть не могло, его падение наблюдала чуть ли не вся планета, и оно должно было обернуться возвышением. Его действительно повысили, сделав одним из больших начальников Страны, но он-то знал, что должен был стать Самым Большим начальником, и никого более достойного на это место, кроме себя, не видел.

Тогда он был Главным начальником на Острове, где и готовил себе трамплин для прыжка. Остров называл своей Малой родиной, хотя к нему не в каком смысле особого отношения не имел – туда он был всего лишь направлен, как в те времена водилось, для борьбы с негативными явлениями. А так как таких явлений ему удалось выявить множество, еще обратить в негативное явление все местное начальство, то его и оставили здесь Главным.

А плодотворная идея пришла ему в голову, когда один из больших руководителей, маразматик из старой гвардии, слово которого для его карьеры могло иметь немаловажное значение, погостив у него несколько дней под видом деловой поездки, перед отлетом в Столицу отозвал его в сторону и спросил: «Слушай, что это мне подавали за столом, ничего вкуснее не пробовал – такое мягкое мясо, лучшей еды не придумаешь. Пришли мне немного, думаю, ребятам тоже понравится».

Под «ребятами» имелся в виду Клуб Больших начальников, которые были могущественны не только все вместе, но и каждый в отдельности. Выяснив, что гостя потчевали бычьими яйцами, он приказал вырезать все бычье поголовье Острова и через неделю переправил в Столицу двадцать семь рефрижераторных вагонов с желаемой продукцией. А когда выяснилось, что коровы не способны без быков не только производить потомство, но и давать молоко, то есть держать коров теперь совершенно бессмысленно, он вырезал и коров, перенеся все животноводство страны на бумагу, что оказалось делом значительно более простым и оцениваемым, ведь бумажное животноводство не нуждалось ни в том, чтобы животных кормили и поили, ни в том, чтобы за ними убирали, и даже ни в том, чтобы их доили.

Все эти операции производились на бумаге, Страна получала показатели, он – почет и уважение в виде переходящих вымпелов, волки были сыты, овцы – целы. Правда, с овцами тоже длилось недолго: их, а далее и птиц, рыбу, всю возможную живность постепенно и для чистоты эксперимента тоже перевели на бумагу, тут даже удалось обойтись без всяких яиц. Впоследствии он задним числом жалел, что в те времена не было компьютеров – если бы они были, не пришлось бы тратить и столько бумаги на изображение показателей.

Его организаторские способности и умение руководить были замечены на самом верху, и в скором времени он был с повышением переведен в Столицу. Но незадолго до этого решил провести эксперимент и на людях и бросил клич засадить Остров мандрагорой. Это было не первым опытом, проводимым им над народом Малой родины, который изначально ему не особо приглянулся из-за своенравного, на его взгляд, характера и от которого он как-то внутренне, на подсознательном уровне пытался абстрагироваться, хотя и любил специфической любовью, обращенной больше к самому себе, чем к объекту любви, то есть он любил себя во главе этого народа, или, по-другому, народ, во главе которого стоял он сам.

Его отношение к народу, с которым его связывала плоть и кровь, в определенной мере граничило со страхом, в чем он себе никогда не признавался. Но иногда перед сном, оставаясь с собой один на один и оставляя свои заботы за покровом ночи, чувствовал, как ему на глаза наворачиваются предательские слезы беспомощности. Это было беспомощность перед всего лишь гипотетической угрозой со стороны тех, кого он давно и, на его взгляд, безвозвратно скрутил в бараний рог, лишив возможности самостоятельно мыслить. Ведь в отношении народа для себя он решил все вопросы, вырезав на его поле все мало-мальски пахнущие цветы. Никто не мог знать лучше, что нужно, как необходимо поступать. Он знал все, и вся эта толпа, называемая народом, была всего лишь безмолвной массой из пустозвонов, которую следовало облечь в удобоваримую форму, чтобы эти неблагодарные твари были хоть на что-то способны, кроме ковыряющих их внутренности пустых амбиций, из-за которых им плохо спалось, и только он мог наладить их сон, к тому же от них требовалось немного, только спать и пахать, делать, что говорят, точнее то, что говорит он.

В подобных мыслях утверждала его вся предыдущая жизнь; весь его опыт свидетельствовал о том, что все, о чем болтают писатели, поэты, ученые, всякая оторванная от жизни, ни фига ни в чем не мыслящая пафосная шваль, – чушь собачья и гроша ломанного не стоит, народ – пластилин, из которого можно лепить все, что угодно – хоть дерьмо лепи, возражать не будет, если все хорошенько продумать. И когда один из молодых министров, к которому он как-то совершенно случайно по пути в один из дальних регионов заезжал для отправления малой нужды и задержался на обед, увидев, в какой роскоши «гноит» свою драгоценную жизнь этот слуга народа, на следующий день попросился к нему и, с собачьей преданностью глядя в глаза, сказал, мол, не поверите, но супруга видела во сне, как вы пришли к нам в гости один, без свиты, и даже остались ночевать, он, вспомнив красавицу-жену министра, на которую вроде бы бросил быстрый, ничего не подразумевающий взгляд человека, мысли которого заняты совершенно другими делами, сказал в расчете на то, что министр взорвется в гневе: ты тоже не поверишь, и я тоже видел сон, что твоя жена пришла ко мне в кабинет одна и осталась ночевать. Сказал, чувствуя, как его внутренности сжимает страх, знакомый с того времени, когда встретил в горах своих родственников, но министр, расплывшись в улыбке, самой мерзкой из всех увиденных им к тому времени улыбок, воскликнул: «Да она уже здесь!» Министра он выгнал вместе с женой, даже чуть было в тюрьму не посадил, но опомнился, подумав, что такие люди – лучший материал, чтобы лепить, а случай воспринял как урок.

 

А что, если народ будет состоять из таких людей, тем более, народ больше болтает, чем делает, все у него – честь и совесть, а на самом деле понятия не имеет, что такое честь, а что – совесть, пусть выпустит кто-нибудь из этих честных и совестливых свою жену или дочь после восьми вечера на улицу, пусть оставит кто-то из них кошелек с деньгами на каком-нибудь прилавке, да даже у входа в храм, посмотрим, что тогда будет, а кого боитесь, кругом же все такие честные и совестливые, все же ваши сородичи, односельчане, сограждане, земляки, родственники, кого боитесь, если себя боитесь, то так и скажите, что чушь все это: и честь, и совесть. Этот министр хоть признается, хоть понимает, что и честь, и совесть – всего лишь товар, можешь продавать, покупать, использовать. Зачем этот пафос, а если себя успокаиваете, то так и скажите.

И если один может отказаться от чего-то, то это может сделать всякий, – размышляя таким образом и имея в виду молодого министра, он все больше убеждался, что чувства, подобные чести и совести, делают человека несгибаемым, как своего рода каркас, стержень, и если его лишить этих чувств, то он станет более податливым материалом. Его мучил лишь вопрос, как это сделать – не будешь же по одному ломать миллионы людей, жизни не хватит. И тогда он начал вселенскую борьбу с коррупцией, борьбу, на которой крупными буквами на всех языках и алфавитах всех времен и народов было начертано, выбито, вдолблено, выжжено, выскоблено слово «борьба», чтобы все знали, чтобы раз и навсегда, И никого не щадил, всех стриг подчистую до седьмого колена. Расписывал во всех газетах, показывал по всем телевизорам и клеймил позором тех, кто выносил из мясокомбината кусок колбасы, чтобы не сдохнуть с голоду, и тех, кто переоформил на себя ювелирную фабрику, и тех, кто добываемую государством нефть качал в собственные карманы, и даже не испугался тех, кто присвоил национальную безопасность, включая экологическую, экономическую и продовольственную.

И в один прекрасный день не осталось в поле его зрения ни одного коррупционера. Все как один были повержены, посажены в тюрьмы, уничтожены, но цель оказалась пустой, хоть его и наградили кучей всяких медалей и орденов, почетных грамот, знамен, сделали лауреатом массы всевозможных премий, о нем сняли фильмы, поставили спектакли, но тот, кто должен был оценить это действо, то есть пресловутый народ, так и не оценил, не понял, не осознал… Все оказалось бессмысленным, весь громадный труд насмарку, не вышло, ничего не сделаешь, не получается из этого народа трамплин. О неблагодарности людей он догадывался давно, еще когда провел по всему Острову воду, чуть ли не в каждый дом, каждый двор, потратил столько сил, энергии, одарил водой всех, кто, может быть, никогда на это не надеялся, а когда приехал к ним в надежде услышать в свой адрес хоть одно-единственное доброе слово, тем более заслуживал, еще как заслуживал, то ему сказали, мол, спасибо за воду, конечно, век ее ждем, у всех соседей уже давно из всех кранов горячая вода течет, у нас наконец хоть холодная появилась, спасибо большое, ничего, что лично вам на это понадобилось семнадцать лет, все равно благодарны, но скажите, когда же к нашим домам проведут канализацию, а то раньше мы топтались в твердых нечистотах, а теперь, когда есть вода, барахтаемся в жидких.

Душа его тогда отвернулась от этих людей, он даже не нашел что сказать. Правду говорят, палец покажешь, руку сожрут по локоть. Пусть бы гнили себе, еще и всякие слухи пускают обо мне, думал он, лежа в барокамере, хорошо бы побыстрей выбраться отсюда, напортачат без меня там, опять же совершенно не задумываясь о смерти: был уверен, что вытащат, ведь вытащили же, когда он запретил вывоз овощей на рынок, чтобы все как один вышли копать мандрагору, и разъяренные крестьяне, догнав его машину вместе с эскортом, вывалили на них сто пятьдесят восемь грузовиков свежего редиса, сорок три грузовика помидоров и шестьдесят восемь многотонных рефрижераторов зелени, огурцов, баклажанов, чеснока, зеленого лука, винограда и инжира, да так, что никто ни за что бы не догадался, что под этой горой из фруктов и овощей могут находиться люди.

Хорошо, что один из сопровождающих его министров, на восьмой день их пребывания под подгнивающей массой каким-то чудом добравшись до рации сквозь смесь овощей и фруктов, сумел сообщить о случившемся компетентным органам, которым понадобилось всего три дня, чтобы их вызволить. За эти одиннадцать дней крестьяне успели беспрепятственно вывезти весь урожай овощей и фруктов. Ему же удалось даже это обстоятельство обернуть себе на пользу, записав весь вывезенный урожай в счет государственных поставок, но прежде он наградил спасшего всех министра высшим орденом, так как им оказался министр здоровья, и назначил его еще и министром связи.

Крестьян-злоумышленников тогда так и не нашли, оказалось, что все они были в масках, а на их машинах стояли поддельные номера, а вся его свита и вся резиденция долго пахли свежей, но слегка подгнившей зеленью. Чтобы в дальнейшем подобные вещи не повторились, он запретил всякую работу на личных участках, а когда запрет не помог и люди умудрялись выращивать фрукты и овощи на крышах и даже на подоконниках своих домов, издал указ об использовании всех без исключения крыш и подоконников для выращивания мандрагоры. В результате многим даже не приходилось выходить из дома, чтобы копать этот диковинный корнеплод, можно было это делать, почти не вставая с постели.

Но ландшафт и климат Острова были такими, что невозможно было сажать мандрагору везде и всюду, оставались места, непригодные для ее выращивания, а голь-то на выдумки хитра, и люди нагло пытались использовать эти земли под овощи и фрукты. Какая-то война получалась, ей-богу, откуда столько напористости, кто их подговаривал, кто подсказывал, он так и не смог тогда выяснить, но сделал такой ход, что одним ударом всех заткнул за пояс, перекрыл всем кислород, очередным указом отвел все оставшиеся пустыми земли, кроме государственных трасс и железных дорог, под виноградники.

Конфронтация с народом его вовсе не радовала, но и любви никак не мог дождаться. Народ попался упрямый, совершенно не желал быть им очарованным, все иронизировал над его проектами, анекдоты о нем сочинял, слухи продолжал распускать, выращивал и выкапывал мандрагору и собирал виноград только по принуждению, да и вообще вел себя, как заправский оппозицонер.

На самом деле в то время у него большего противника, чем собственный народ, не было, и он не мог понять, как это так получилось. В любви же нуждался, и нуждался очень остро, большое начальство его ценило, сажало в президиумы, в пример приводило, разрешало фотографироваться рядом с собой, но все это было не то или не совсем то.

Главное понял незадолго, буквально лет за шесть-семь, до попадания в дурацкую барокамеру, когда из уст одного телевизионного деятеля услышал откровения по поводу того, что снятие с себя всевозможных обязательств перед людьми, местом, где родился, родителями и даже собственными детьми делает человека свободным, возводит его над толпой. В том деятеле он тут же узрел нужного себе человека, но и в словах его нашел значительно больше смысла, чем тот в них вкладывал. Он понял: чтобы быть над людьми, властвовать по-настоящему, надо освободиться от оболочки, которая делает тебя обычным человеком. И обнаружил к своей догадке множество подсказок чуть ли не во всем, что его окружало. В дальнейшем эти подсказки находил, вспоминая когда-то услышанные или прочитанные сказки и мифы. Не зря же столько внимания в человеческой истории уделяется всевозможным темным силам. Да, как правило, они преподносятся как нечто негативное, нехорошее, иногда и вовсе как абсолютное зло, но это, скорее всего, для толпы, массы, для управляемых. А для таких, как он, тут явно заложен иной смысл. Сбросив с себя – внутри себя, конечно, – путы всевозможных условностей вроде добропорядочности, оставив потребление тех же чести и совести толпе, более того, сделав эти понятия главенствующими для нее, да и для тех, кто возомнил себя патриотом, интеллигентом, оппозиционером или кем-то там еще, можно получить качественно другую силу, качественно другое превосходство.

В последние годы он так и действовал. Негласно, безо всяких приказов-указов и особых распоряжений добился того, что все радиоприемники, телевизоры, газеты, журналы, книги, храмы, учебные заведения, даже нелегальные игорные и публичные дома призывали людей к честности и совестливости, порядочности и патриотизму. Организовал такую рекламную кампанию этим понятиям, что имей он характер послабее, и сам бы в них поверил. Власть призывала людей быть правдивыми, служить истине, бороться с коррупцией и несправедливостью. Но как только кто-нибудь, приняв все за чистую монету, начинал или пытался начать делать что-то серьезное, то тут же становился объектом разработок спецслужб. На этого человека быстро собирался компромат – а по старой своей работе он был уверен, что компромат можно собрать на кого угодно, даже на ангелов божьих. Если же возникали какие-нибудь трудности – ну не делал человек в жизни ничего плохого – то компромат просто придумывали. Не делал и не делал, в конце концов такого субъекта можно обвинить в ничегонеделании, например. Далее механизм был отлажен им самим лично до мельчайших подробностей. Человек объявлялся в зависимости от ситуации коррупционером, клеветником, плохим семьянином, развратником во всех возможных разновидностях. Кем угодно, лишь бы заткнулся окончательно. Вообще-то он никогда не останавливался ни перед чем, что внутри себя называл условностями. Хотя и к своей гениальной, на его взгляд, догадке пришел будучи более чем взрослым, действовал соответствующе в той или иной мере достаточно давно. Когда баллотировался на пост Главного на Острове, рассказывал на предвыборных встречах с избирателями о своей бедности несмотря на высокие государственные посты, которые прошел, намекал на свое бескорыстие, говорил о том, что у него нет своей квартиры и вынужден жить у сестры, что уже сколько лет ходит в одном и том же костюме, хотя располагал семью квартирами и тремя домами и ходил исключительно в одежде, сшитой известными кутюрье, при этом тут же упрекая своего конкурента в том, что тот к своим преклонным годам так и не смог обзавестись собственным жильем.

Глаза он не открывал и не пытался. Даже не знал, сумеет ли открыть, если захочет, никаких физических сил не ощущал, но и необходимости в этом не чувствовал, казалось, что взял своеобразный отпуск от всех земных дел и, находясь в этой малопонятной сигарообразной коробочке, называемой барокамерой, витает над собственной судьбой, да и над судьбами всего человечества, оценивающе оглядывая земной шар, собирает фактуру для будущих весьма и весьма важных решений. Полагал, что все те, кто остался там, в жизни обычной, его отсутствие так и воспринимают. И если бы знал, что ушлые журналисты уже раз двадцать пять его хоронили, придумали его завещание и даже несколько вариантов опубликовали, разбил бы к чертям всю эту аппаратуру, одним телефонным звонком всех расставил по местам, заткнул бы всем рты. Правда, пока еще никто не осмеливался открыто предрекать, кто займет его должность, но всевозможные слухи все же ходили. То один, то другой из его приближенных объявлялся преемником, но каждый, о ком пытались заговорить как о возможном наследнике демократического трона, шарахался от подобных предположений как черт от ладана.

Он считал себя тактиком, в стратегии, особенно долгосрочной, не видел никакого смысла, исходя из недолговечности отпущенного человеку срока жизни. Хотя лично себя подсознательно считал если не бессмертным, то уж точно вечным. Однажды во времена пика своей карьеры на Малой родине, когда он правил народом Острова во имя Страны, на одном совещании один ученый – человек очень неординарный, известный своим несочетающимся с его регалиями веселым нравом и самостоятельностью мышления – сказал, что надо думать о будущем, что мы не вечны, наши потомки нам не простят ошибок, которые мы допускаем в отношении природы, вырубая вековые леса, загрязняя землю гербицидами-пестицидами, море – отходами нефтяной промышленности, а воздух – ядами, выдыхаемыми химическими предприятиями. В результате дети рождаются с дефектами, сокращается продолжительность жизни населения, вот лет через пятьсот кто-нибудь из наших праправнуков с проклятием вспомнит тех, кто сегодня правит страной, за то наследство, что мы им оставляем. По большому счету, ученый ничего особенного не сказал, тогда негласно разрешалось говорить о любых проблемах в каком угодно ключе, ругать кого угодно вплоть до главы правительства, не позволялось критиковать только Самого, и эта речь могла быть воспринята нормально, как одна из многих. Но тут встала женщина, руководитель местной железной дороги, и тихим, но твердым голосом, постепенно переходящим в истерику, сказала: вы полагаете, что через пятьсот лет нашего Главного не будет? Он будет всегда, нам, да и всему миру без него не жить. Он тогда впервые, правда, ненадолго, задумался о смерти, не в общем, а в конкретном смысле, о том, что его когда-то может не быть, и, быстро отогнав эту мысль, решил наказать ученого за то, что тот сеет пессимистические настроения. Но для начала приблизил его к себе, даже подружился с ним на долгие шесть лет до такой степени, что все кругом поверили в их дружбу. Близость с ученым оказалось делом необременительным, тот был по-настоящему совестливым человеком, а если исключить матерщину, которой разбавлял свою речь время от времени, то даже интеллигентом, никогда ничего не просил, да и никаким не был пессимистом, скорее балагуром, а по отношению к собственной жизни и вовсе, как ныне говорят, пофигистом. Ученый был опасен лишь тем, что не терпел лжи в отношении серьезных вопросов вроде науки, политики – буквально не переваривал ее ни в себе, ни в других, хотя мог время от времени приврать, например, о своих похождениях в молодости, изображая из себя бабника и рубаху-парня. Ко всему прочему, он был искренне любим народом как национальный герой, хотя о своих военных подвигах не распространялся, а когда спрашивали, мог свести разговор к шутке или рассказать какую-нибудь байку. У него было своеобразное увлечение, которое принесло ему немалую славу: занимаясь в свободное время исследованиями причин землетрясений и цунами, он добился таких успехов, точно предсказав несколько широкомасштабных катастроф в разных точках земного шара не выходя из собственного кабинета, что во многих странах, находящихся в сейсмической зоне, был признан чуть ли не пророком.

 

Надо сказать, что в общении ученый был довольно-таки деликатным человеком, если и пытался давать советы, то преподносил их просто, как нечто обычное, само собой разумеющееся, а не как открытие, самые удачные свои мысли мог приписать собеседнику, и он в общении с ним черпал многое, даже почти забыл, с какой целью приблизил его к себе. Но однажды ученый прочитал ему стихи собственного сочинения, прочитал тихо, на него не глядя, как будто для себя.

 
На моей Родине
идут соревнования по смеху —
кто громче засмеется.
На моей Родине
идут соревнования по сгибанию спин —
кто ниже согнется.
Соревнования идут по продаже —
кто дороже продастся.
По сну —
кто глубже заснет.
По ругательствам соревнуются
на моей Родине —
кто грязнее ругнется.
И по высказываниям —
кто сильнее скажет.
По плачу —
кто горше заплачет.
На моей Родине
идут соревнования по умиранию.
 

Сразу после того, как прозвучали стихи, он, извинившись, вышел в другой кабинет, позвал своих головорезов и отдал приказ о ликвидации ученого. Потом пригласил того в ресторан, расположенный в живописном месте города, откуда открывался изумительный вид на море и где у него был свой кабинет, который никому другому не мог быть представлен, и уже там, в ресторане, после пары рюмок крепкого заморского напитка, буквально признался ученому в любви, сказал, что у него никогда не было такого друга, и жаль, что они так поздно встретились, в общем, наговорил много такого. Говорил и восхищался собой, что может так, запросто, говорить с человеком, которого только что приговорил. Ученый воспринимал его слова как должное, и это его еще раз убедило, что принял правильное решение. Если бы тот хотя бы удивился или на худой конец ответил бы тем же, он, конечно, не стал бы отзывать приказ, но, может быть, немного пожалел бы.

Ученого убили той же ночью, банально пырнув ножом в сонную артерию у собственного подъезда, когда тот полупьяный вышел из лимузина своего высокопоставленного друга и по домофону объяснялся в любви жене, с которой прожил без малого сорок лет. Все произошло легко, нож был острым, а исполнитель – профессионалом и дело свое знал, ученый сразу и не заметил, что его убили, почувствовал только укус, жена впоследствии вспоминала, что услышала, как муж вскрикнул, но не придала этому значения, так как тот, вскрикнув, продолжал свои объяснения в любви. Она же его обнаружила минут через двадцать после этого, мертвого, истекшего кровью, когда, не дождавшись мужа, спустилась за ним вниз. Рядом с ним на асфальте кровью было выведено одно слово: «Он», о чем она и рассказала журналистам. Но потом экспертиза доказала, что никакого слова там не было, просто кровь растеклась так, что напоминала слово. На следующий день после сороковин жена ученого покончила с собой тремя выстрелами в затылок, предварительно убив комнатную собачонку редкой иноземной породы.

Страна долго бурлила и возмущалась, но он, взяв расследование убийства ученого под свой личный контроль, быстро поставил точку на всяких недомолвках. К тому же буквально на четвертый день после того, как на похоронах он поклялся отомстить тому, кто посмел поднять руку на его друга, убийцу нашли. Злоумышленником оказался аспирант, работавший под руководством ученого. Тот во всем признался, объяснив свой поступок черной завистью, которую испытывал к своему учителю.

Теперь, когда между ним и тем миром, который создал собственными руками, кроме расстояния, времени, людей, проблем со здоровьем и многого другого стояли еще и стены барокамеры и он все же ощущал нечто подобное бессилию, его уверенность, что жизнь свою построил правильно, только укреплялась. Наблюдая за тем, что было прожито и проделано, как бы с птичьего полета, он все больше убеждался в абсолютной верности принятых им когда-то решений, включая те, которые меняли направления жизненного пути целого народа, и ни на йоту не сомневался, что имей он возможность возглавить человечество как Высочайший Вождь, о чем, будучи реалистом, да и за отсутствием такой должности, никогда не мечтал, то поступал бы так же, как поступал со своим народом. Есть высшая цель, которой должно быть подчинено все. Правда, ему еще ни разу даже в мыслях не удавалось сформулировать эту цель, придать ей словесную оболочку, но был уверен, что лучше него этого никто не знает. И в молодости, когда пытался бороться с собственными многочисленными комплексами, и во времена, когда ему удалось дойти до мысли о том, что нужно с себя все ненужное скинуть, все его существо восставало против той слабости, которая связывала ему руки, заставляла пребывать буквально в постоянном плену страха и которую недооценивал, не понимая сути скрытой в ней мощи, он частенько задумывался о цели. Несколько абстрактно, конечно, не до конца сознавая направление своих мыслей. В сущности, эта цель обрела более или менее четкие очертания, когда у него родился сын, который, по мнению врачей, еще в чреве матери заразился какой-то гадостью и должен был вырасти в карлика.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»