Читайте только на Литрес

Книгу нельзя скачать файлом, но можно читать в нашем приложении или онлайн на сайте.

Читать книгу: «Жиль Делёз и Феликс Гваттари. Перекрестная биография»

Шрифт:

François Dosse

Gilles Deleuze et Félix Guattari.

Biographie croisée

Перевод с французского

Инны Кушнарёвой

Под научной редакцией

Михаила Маяцкого


“Gilles Deleuze et Felix Guattari: Biographie croisée” by François Dosse


© Editions LA DÉCOUVERTE, Paris, France, 2007, 2009

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2021


Слова благодарности

Я благодарю всех тех, кто великодушно поделился со мной своими свидетельствами в ходе интервью, проводившихся с 2004 по 2006 год. Их вклад неоценим. Он стал частью основного материала, позволившего написать эту совместную биографию Жиля Делёза и Феликса Гваттари.

Это Альфред Адлер, Эрик Алье, Дадли Эндрю, Бернар Андриё, Манола Антониоли, Ален Аптекман, Оливье Априль, Филип Артьер, Зафер Аракагёк, Франсуа Обраль, Даниэль Офре, Жак Омон, Костас Акселос, Ален Больё, Раймон Беллур, Тома Бенатуй, Реда Бенсмайя, Дени Берже, Джузеппе Бьянко, Пьер Бланшо, Паскаль Бонитцер, Джулиан Бург, Кристиан Бургуа, Константин Бундас, Кристин Бюси-Глюксман, Бернар Каш, Мишель Картри, Паскаль Шабо, Пьер-Антуан Шардель, Ноэль Шатле, Жан Шено, Мишель Симан, Паскаль Критон, Эндрю Катрофелло, Фанни Делёз, Кристиан Декам, Марк-Ален Декам, Жак Донзло, Жан-Мари Дубле, Жан-Клод Дюмонсель, Эли Дюринг, Корин Энодо, Жан-Пьер Фай, Пьеретт Флётьо, Франсуа Фурке, Даниэль Франко, Жерар Фроманже, Морис де Гандийяк, Роже Жанти, Фернандо Гонсалес, Фредерик Гро, Лоренс Гросберг, Брюно Гваттари, Эмманюэль Гваттари, Жан Гваттари, Ален и Даниэль Гийерм, Николь Гийе, Сюзанн Эм де Лакотт, Юджин Холланд, Мишель Изар, Элеанор Кауфман, Лоуренс Крицман, Кристина Куллберг, Давид Лапужад, Клод Лемуан, Жан-Луи Лётра, Силвен Луазо, Сильвер Лотренже, Ив Мабен, Норман Мадараш, Робер Маджори, Жозе Маненти, Жан-Поль Манганаро, Патрис Манилье, Мишель Марье, Жан-Кле Мартен, Эрве Мори, Филипп Манг, Ален Мениль, Катрин Мийо, Оливье Монжен, Пьер Монтебелло, Лиан Мозер, Лион Мюрар, Жан-Пьер Мюяр, Стефан Надо, Жан Нарбони, Тони Негри, Мигуэль Норамбуэна, Жан Ури, Франсуа Пэн, Доминик Паини, Жо Панаже, Тьери Пако, Андре Де Суза Паренте, Джорджо Пассероне, Пол Паттон, Флоранс Петри, Ришар Пина, Рафаэль Пивидаль, Жан-Клод Полак, Матьё Потт-Бонвиль, Дэниэл Прайс, Джон Протеви, Оливье Керуй, Анн Керьян, Давид Рабуэн, Жак Рансьер, Франсуа Реньо, Оливье Рево д’Аллон, Жюдит Ревель, Ален Роже, Жакоб Рогозенски, Сули Рольник, Элизабет Рудинеско, Жан-Мишель Салански, Элиас Санбар, Анн Совань-ярг, Рене Шерер, Доминик Сеглар, Гийом Сибертен-Блан, Даниэль Сивадон, Жерар Сулье, Хиденобу Судзуки, Жан-Батист Тьере, Саймон Торми, Серж Тубиана, Мишель Турнье, Мишель Тюбиана, Ги Трастур, Куниичи Уно, Жанна Ваанен, Поль Вен, Арно Виллани, Тициана Виллани, Дж. Макгрегор Вайз, Фредерик Вормс, Крис Юнес, Дорк Забунян, Франсуа Зурабишвили.

Я также выражаю живейшую благодарность Виржини Линар за переданные мне тексты интервью, которые она взяла в ходе подготовки своего исследования жизни Феликса Гваттари. Она щедро подарила мне эти исключительные материалы интервью, взятых в 2000 году. Среди тех, кого она проинтервьюировала, были: Эрик Алье, Раймон Беллур, Франко «Бифо» Берарди, Дени Берже, Жаки Берройе, Новелла Бонелли-Бас-сано, Жак Бриер, Бриветт Бюканан, Мишель Бютель, Мишель Картри, Габи Кон-Бендит, Мари Депюссе, Жизель Донар, Жан-Мари Дубле, Элен Дюпюи Де Лом, Мони Элькаим, Патрик Фарбиа, Жан-Пьер Фай, Франсуа Фурке, Жерар Фроманже, Жервез Гарно, Саша Гольдман, Брюно Гваттари, Эмманюэль Гваттари, Жан Гваттари, Николь Гийе, Татьяна Кекоевич, Жан-Жак Лебель, Сильвер Лотренже, Пьер Манар, Люсьен Мартен, Рамондо Матта, Жинетт Мишо, Джан Марко Монтесано, Ян Мулье-Бутан, Лион Мюрар, Тони Негри, Жан Ури, Пьер Паше, Франсуа Пэн, Жо Панаже, Жан-Клод Полак, Анн Керьян, Жак Робен, Мишель Ростен, Доминик Сеглар, Жерар Сулье, Изабель Стенгерс, Масааки Сугимура, Поль Вирилио, Клод Вивьен.

Я также хочу от всего сердца поблагодарить моего друга Жан-Кристофа Годдара за приглашение на двухдневную конференцию по «Анти-Эдипу» 2 и 3 декабря 2005 года в университете Пуатье.

Я также благодарю Анн Сованьярг и Гийома Сибертена-Блана за организацию семинара «Чтение „Тысячи плато“ Делёза и Гваттари» (2005–2006) в рамках рабочей группы «Делёз, Спиноза и социальные науки» на базе Центра исследования риторики, философии и истории идей (CERPHI).

Я также благодарю Эмманюэль Гваттари за поддержку замысла этой книги и Жозе Руиса Фюнеса, помогавшего мне с доступом к архиву Гваттари в IMEC (Институт современных издательских архивов).

Я также благодарю Фанни Делёз, Эмманюэль и Брюно Гваттари за разрешение опубликовать фотографии из личного архива.

Наконец, я хочу очень тепло поблагодарить тех, на кого я возложил тяжелую задачу быть моими первыми критическими читателями и кто помог мне существенно улучшить мою первоначальную рукопись.

Это были Манола Антониоли, Раймон Беллур, Франсуа Фурке, Юг Жаллон, Тьери Пако, Гийом Сибертен-Блан и Даниэль Сивадон. И конечно же, я должен поблагодарить ту, кому пришлось на время пожертвовать своими собственными исследованиями, потому что я не мог обойтись без ее качеств стилиста – Флоранс Досс.

Пролог
«Мы двое», или Между двоими

В четыре руки. Творчество Жиля Делёза и Феликса Гваттари до сих пор остается загадкой. Кто писал? Делёз или Гваттари? Делёз и Гваттари? Что именно? Каким образом с 1969 по 1991 год могла разворачиваться эта интеллектуальная конструкция, при таких различных типах чувствительности и столь разительно контрастирующих стилях? Как можно было быть настолько близкими и в то же время всегда поддерживать дистанцию, отразившуюся в том, что они обращались друг к другу на «вы»? Как описать это приключение, уникальное по своему драйву и способности породить своего рода «третьего» как плод союза двух авторов? В их общих текстах трудно понять, что кому принадлежит. По всей видимости, говорить о гипотетическом «третьем» значило бы слишком поспешить, поскольку на всем протяжении своего совместного приключения и тот и другой смогли сохранить свою идентичность и следовать своему уникальному пути.

В 1968 году Жиль Делёз и Феликс Гваттари вращались в совершенно разных кругах. Ничто не предвещало их встречи. С одной стороны, признанный философ, уже опубликовавший значительную часть своих работ, с другой – политический активист, работающий в сфере психоанализа и социальных наук, руководитель психиатрической лечебницы и автор всего нескольких статей. Если, не впадая в исторический телеологизм, согласиться с идеей журналиста Робера Маджори о том, что это была «судьбоносная» встреча1, то каким образом смогли вступить в контакт эти два универсума? Мы увидим, что события мая 1968 года стали моментом такой интенсивности, что сделали возможными самые невероятные встречи. Но начнем с более прозаических вещей. У истоков этой встречи стоял посредник, скрытный, переменчивый и очень важный персонаж: доктор Жан-Пьер Мюяр, работавший в клинике Ла Борд. Об этом свидетельствует подпись, сделанная Феликсом Гваттари на их первой с Делёзом совместной книге, «Анти-Эдипе»: «Жан-Пьеру, истинному виновнику, катализатору, инициатору этого губительного предприятия».

Жан-Пьер Мюяр изучал медицину в Лионе в конце 1950-х годов. Активист левого крыла Национального союза французских студентов (UNEF), активно выступавшего против войны в Алжире, в 1960 году он становится председателем лионского отделения этой организации. Он знакомится с Жан-Клодом Полаком, тогдашним президентом Генеральной ассоциации студентов-медиков Парижа. Параллельно с изучением психиатрии, на которой он специализируется, Мюяр изучает в Лионе социологию на гуманитарном факультете. Помимо прочего, он увлеченно слушает лекции философа Анри Мальдине. В 1965 году Мюяр становится вице-президентом Национальной страховой организации французских студентов (MNEF) и активно участвует в создании Бюро психологической помощи в университетах (BAPU). Он впервые встречает Гваттари на семинаре «Левой оппозиции», проходившем в 1964 году в Пуасси, на который его пригласил Полак:

Мне воспоминается, если так можно выразиться, физиологическое впечатление, которое произвел на меня Гваттари, от него исходило что-то вроде вибраций, напоминавших процесс подключения. Именно там у нас с ним возник контакт, и меня больше притягивало это движение энергии, чем личность и человек. У него был исключительный ум, того же типа, что у Лакана, поистине люциферовская энергия. Если считать Люцифера ангелом света2.

В 1966 году Николь Гийе просит Мюяра перебраться в Ла Борд: больнице не хватает врачей, и она не справляется с наплывом пациентов. На какое-то время он туда переедет и останется до 1972 года. Его участие в политике и профессиональная деятельность в Ла Борд делают Мюяра полноправным членом «шайки Феликса».

Обучаясь в Лионе, Мюяр слышал, с каким энтузиазмом его сокурсники с гуманитарного факультета отзывались о лекциях Делёза. У него сохранились контакты в Лионе, он ездит туда время от времени. В 1967 году его восхитило «Представление Захер-Мазоха», опубликованное Делёзом3. Они подружились, и у Делёза, желавшего поближе познакомиться с миром психотиков, произошел с Мюяром следующий разговор: «Он сказал мне: я говорю о психозе, о безумии, но совершенно не знаю их изнутри. В то же время он страшно боялся сумасшедших. Он и часа не мог пробыть в Ла Борд»4.

В 1969 году Мюяру надоедает бурная деятельность Гваттари в Ла Борд, где тот без конца распускает сложившиеся группы, чтобы создавать новые: «Это как тот препарат, который сегодня дают гиперактивным детям, Риталин. Нужно было его каким-то образом успокоить. Он говорил, что хочет писать, и ничего не писал»5. У Мюяра родился хитроумный план: он решил свести Гваттари с Делёзом. В июне он посадил в машину Гваттари и Франсуа Фурке и отвез их в Лимузен, в Сен-Леонар-де-Нобла. Взаимная очарованность Гваттари и Делёза возникла мгновенно. У Гваттари полно историй на темы, интересовавшие Делёза: безумие, Ла Борд и Лакан – он подготовил доклад «Машина и структура», предназначавшийся первоначально для «Парижской школы фрейдизма»6. В своей аргументации он использует концепты, предложенные Делёзом в «Различии и повторении» и «Логике смысла».

Это важный текст. До сих пор Гваттари находился в положении ученика Лакана и начал выступать в качестве собеседника, претендующего на место излюбленного партнера мэтра. Неоднозначное отношение к нему Лакана и выбор в пользу клана альтюссерианцев-маоистов с улицы Ульм, Миллера и Мильнера, по сути дела, оттеснили Гваттари на задний план:

Когда я в 1969 году познакомился с Делёзом, я буквально набросился на представившуюся возможность. Я продвинулся в споре с лаканизмом по двум пунктам: эдипов треугольник и редукционистский характер тезиса Лакана об означающем. Все остальное начало рушиться как зуб, пораженный кариесом, как прогнившая стена7.

Со своей стороны, Делёз переживает поворотный момент в творчестве. Посвятив несколько книг истории философии, Юму, Канту, Спинозе, Ницше, он публикует в 1969 году две более личные книги – свою диссертацию «Различие и повторение»8 и «Логику смысла»9. Но в тот момент философия подвергается резкой критике со стороны структурализма и его передового крыла, лаканизма. Повсеместный «психоаналитизм», повальное увлечение Лаканом воспринимаются как вызов, брошенный философу. Встреча с Гваттари даст Делёзу прекрасную возможность на него ответить.

В момент своего знакомства с Гваттари Делёз проходит реконвалесценцию. За год до этого после обострения туберкулеза он перенес тяжелую операцию по удалению легкого, из-за которой будет до конца жизни страдать хронической дыхательной недостаточностью. Изнуренный операцией, он вынужден целый год отдыхать в тиши в Лимузене. Но это изнурение также оказывается преддверием чего-то нового, как Делёз показывает на примере Беккета10. Это состояние располагает к встрече. Тем более что Делёз очутился на краю еще одной пропасти, о которой говорит в «Алфавите»: алкоголизма. Встреча с Гваттари сыграла ключевую роль в том, чтобы выбраться из этого тупика.

Чтобы продолжить и расширить этот диалог с Делёзом от психиатрии, Мюяр предлагает Делёзу и Гваттари встретиться в замке Дюизон, который Гваттари снимает поблизости от Ла Борд. Именно там трио, состоящее из Делёза, Мюяра и Гваттари, постоянно обсуждает содержание будущей книги, которой предстоит стать «Анти-Эдипом». Письмо Франсуа Фурке его другу Жерару Лаборду от 19 августа 1969 года так описывает атмосферу, царящую в Дюизоне:

Контекст здесь презабавный. Присутствие Делёза в Дюизоне вызвало целую серию явлений, и, полагаю, эта серия будет продолжаться долго. Здесь полно народу: помимо Феликса и Арлетт, присутствуют Ростен, Лиан, Эрве, Мюяр, Элда и т. д., и все они водят хороводы вокруг первичной сцены, повторяющейся каждое утро: Феликс и Делёз творят, очень интенсивно, Делёз делает заметки, поправляет, критикует, соотносит придумки Феликса с историей философии. Короче говоря, это работает, хотя и не без неприятного осадка в семействе (куда входим и мы с Женевьевой), тем более что один из младших братьев допущен до битвы титанов: Мюяр, исторически стоявший у истоков знакомства Делёза с Феликсом11.

Мюяр еще некоторое время играет роль посредника, а затем полностью самоустраняется:

Я сделал свое дело, и теперь Мефистофель может уходить. Я интуитивно почувствовал, что нахожусь не на своем месте, хотя Делёз хотел со мной работать и хотел, чтобы я присутствовал на сессиях, но я ощущал, что стесняю Феликса. Алхимическая реакция произошла и продолжалась еще долго12.

Перед своей первой встречей Делёз и Гваттари обменялись весной 1969 года несколькими письмами, которые свидетельствуют о зарождающейся дружбе.

Дорогой друг, я все-таки должен найти способ выразить, до какой степени был тронут вниманием, оказанным вами статьям, которые я вам послал. Медленное, пристальное чтение «Логики смысла» навело меня на мысль, что между нами есть глубокая гомология «точек зрения». Встреча с вами, когда у вас появится возможность встретиться, образует для меня уже сейчас ретроактивно присутствующее событие, исходящее из нескольких истоков13. Так пишет Гваттари 5 апреля 1969 года, рассказывая Делёзу о своих трудностях с письмом и нехватке времени на него из-за деятельности в Ла Борд. Зато «Логика смысла» заставляет его поверить, что он общается с Делёзом как будто при помощи ультразвука. В предыдущем письме, которое он послал одной из своих бывших студенток, Айяле, Делёз сообщил, что хочет собрать все тексты, которые ему передал Гваттари. Феликс скептичен: «Но разве это не просто наброски, эскизы?»14.

Некоторое время спустя, в мае 1969 года, Делёз написал Гваттари:

У меня тоже было такое чувство, что мы стали друзьями еще до того, как познакомились. Поэтому прошу прощения за мою настойчивость касательно следующего пункта. Очевидно, что вы придумываете и используете целый ряд новых, очень сложных концептов, родившихся из вашей практики в Ла Борд: например, фантазия группы или же ваш концепт трансверсальности, который, как мне кажется, способен преодолеть старый, но неумирающий дуализм «индивидуального бессознательного и коллективного бессознательного»15..

Делёз считает, что эти концепты нуждаются в теоретической проработке, и не соглашается с Гваттари, когда тот пытается утверждать, что его нынешняя бурная жизнь – не самый подходящий момент для письма. В таком случае это означало бы, что «писать можно только тогда, когда всё хорошо, тогда как в письме следует видеть скромный, но активный и действенный фактор, помогающий на время отстраниться от гущи событий и почувствовать себя лучше»»16. Делёз пытается убедить Гваттари, что час этой теоретической проработки настал. В конце концов, «другое решение – публиковать статьи как есть – становится желательным и наилучшим»'17. Результатом станет сборник «Психоанализ и трансверсальность», вышедший в 1972 году с предисловием Делёза18.

1 июня 1969 года Гваттари признаётся Делёзу в своих слабостях и причинах своего «экстремистского сумбура»'19. «Расстройство письма» связано с недостаточной работой, недостаточной теоретической начитанностью и страхом снова погрузиться в то, что было давным-давно заброшено. К этому нужно добавить сложную личную историю, грядущий развод, троих детей, клинику, всевозможные дрязги, политические группы, FGERI…20 Что же касается собственно теоретической разработки, то для него «концепты – это инструменты, приемчики»21.

Сразу после их первой встречи в июне 1969 года Делёз пишет Гваттари, чтобы уточнить, как он видит их совместную работу:

Очевидно, что нужно отказаться от любого политеса, но не от формы дружбы, которая позволяет сказать друг другу: вы что-то придумали, я не понимаю, это не пойдет. и т. д. Необходимо, чтобы Мюяр обязательно принимал участие в этой переписке. Наконец, нужно, чтобы в ней не было принудительной регулярности22.

Из их первых бесед Делёз вынесет мысль о том, что

….формы психоза не проходят через эдипов треугольник, во всяком случае не всегда и не так, как об этом говорят. Вот что самое главное, как мне кажется. Трудно выйти из «фамилиализма» психоанализа папы-мамы (мой текст, который вы читали, так и не смог от него избавиться). Нужно, таким образом, показать, как, например, в психозе социально-экономические механизмы способны вывести непосредственно на бессознательное. Это не означает, очевидно, что они выводят на него как таковые (как прибавочная стоимость, процентные ставки…), это означает нечто гораздо более сложное, вроде того, о чем вы однажды говорили – что сумасшедшие создают не только космогонию, но и экономику-политику, или когда вы с Мюяром рассматривали связь между капиталистическим и шизофреническим кризисом23.

Делёз добавляет: то, что социальные структуры выводят «непосредственно» на психотическое бессознательное, можно понять при помощи двух концептов Гваттари, «машины и анти-производства», которые он пока еще плохо знает. Делёз также поддерживает Гваттари в его критике фамилиализма:

Направление, которое вы открываете, представляется мне очень богатым по следующей причине: обычно создается моральный образ бессознательного, либо чтобы сказать, что бессознательное аморально, преступно и т. д., даже если при этом добавляется, что это очень хорошо, либо чтобы сказать, что есть бессознательная мораль (сверх-я, закон, трансгрессия). Я однажды сказал Мюяру, что так дело не пойдет и что бессознательное не религиозно, не имеет ни «закона», ни «трансгрессии» и что это всё глупости. Мюяр ответил мне, что я преувеличиваю и что закон и трансгрессия, как они выводятся из Лакана, не имеют ничего общего со всем этим. Он, конечно, был прав, но это неважно, в любом случае мне представляется ложной вся теория сверх-я и вся теория виновности24.

Это письмо, написанное как раз перед длинными рабочими сессиями в августе 1969 года в Дюизоне, показывает, что главная мишень «Анти-Эдипа», вышедшего три года спустя, была ясна уже тогда: «эдипов треугольник» и фамилиалистский редукционизм психоаналитического дискурса. Гваттари очень быстро отвечает Делёзу 19 июля, объясняя свой концепт машины, которая «метонимически выражает машину промышленного общества»25. Кроме того, 25 июля Гваттари посылает Делёзу несколько заметок, в которых уже утверждается эквивалентность капитализма и шизофрении: «Капитализм – это шизофрения, потому что общество-структура не могло принять производство „шизофреника“»26.

В центре теоретических ставок сразу же оказываются их отношения друг с другом. Они возникают из мгновенного дружеского и интеллектуального взаимопонимания. Однако эта дружба никогда не будет слиянием, и они всегда будут обращаться друг к другу на «вы», хотя оба легко переходили с другими людьми на «ты». Они – выходцы из двух разных миров и уважают друг друга и ту сеть отношений, которая сложилась у каждого. Самое условие успеха их совместного интеллектуального предприятия состоит в том, чтобы мобилизовать все, составляющее различие в их характерах, использовать то, что дает контраст, а не в фактическом слиянии. У них очень высокие представления о дружбе: «Они сохранили дистанцию, которую Янкелевич называл „любовной дистанцией“, то есть дистанцией, которая не фиксируется. В отличие от гносеологической дистанции, любовная дистанция возникает из сближения/удаления»27. Конечно, Гваттари, боявшийся оставаться с Делёзом один на один и привыкший всегда работать «в группе», хотел привлечь к проекту своих друзей из CERFI (Центр институциональных исследований и образования)28. Случай сделать это представился с приездом Делёза в Дюизон: ближайшие коллеги по CERFI уже были там, и им не терпелось поучаствовать в работе Делёза и Гваттари. Но свидетельство Франсуа Фурке не оставит сомнений: о сотрудничестве не могло быть и речи. Делёз страшно боялся неаргументированных обсуждений в группе и мог себе представить только работу вдвоем, максимум втроем.

Тогда подруга Гваттари Арлетт Донати рассказывает ему о сомнениях Делёза. Работа над их первой совместной книгой будет вестись преимущественно по переписке29. Этот метод письма в корне меняет повседневную жизнь Гваттари, которому теперь приходится погрузиться в работу в одиночестве, к чему он совершенно не привык. Делёз ждет, что Гваттари будет садиться за работу спозаранку, записывать на бумаге свои идеи (их же у него по три штуки в минуту) и каждый день отсылать написанное как есть, не перечитывая. Делёз, таким образом, принуждает Гваттари к той аскезе, без которой, как он считает, невозможно решить проблемы с письмом. Гваттари целиком включается в эту игру и уединяется у себя в кабинете, чтобы работать как каторжный. Каждый день Гваттари, привыкший командовать своими «шайками», оказывается запертым в одиночестве в кабинете до четырех часов дня. В Ла Борд он приезжает только к концу рабочего дня, на короткое время, и обычно уже к шести часам вечера возвращается обратно в Дюизон. Жан Ури воспринимает это изменение как «предательство»: Гваттари, участвовавший во всех делах Ла Борд, теперь отключается, чтобы посвятить себя работе с Делёзом. Его подруге Арлетт Донати даже приходится приносить ему в полдень обед: он не допускает никаких перерывов.

Метод работы над «Анти-Эдипом», таким образом, сводился к тому, что Гваттари присылал подготовительные тексты, которые Делёз дорабатывал и шлифовал, чтобы получить окончательный вариант: «Делёз говорил, что Феликс находил алмазы, а он был их огранщиком. То есть Гваттари должен был посылать ему тексты в сыром виде, а тот приводил их в порядок, так это происходило»30. Итак, их совместная работа в большей степени шла через обмен текстами, а не через диалог, хотя они устраивают каждую неделю рабочее совещание у Делёза дома, по вторникам во второй половине дня, в день, утром которого Делёз читает свой курс в Венсене. В хорошую погоду Делёз сам приезжал к Гваттари, но при этом всячески чурался сумасшедших, которых не выносил:

Однажды мы ужинали в Дюизоне, Феликс, Арлетт Донати, Жиль и я, и тут позвонили из Ла Борд, сообщив, что один пациент поджег часовню в замке и сбежал в лес. Жиль побледнел, я замер, а Феликс объявил, что нужна помощь в поисках этого типа. Жиль мне сказал тогда: «Как ты переносишь шизиков?» Он не выносил вида сумасшедших31.

Как Гваттари, так и Делёз не раз объясняли принципы своей совместной работы, хотя никогда не были до конца откровенны. Рассказывая в момент выхода в свет «Анти-Эдипа» об их письме вдвоем, Гваттари подчеркивает:

Это сотрудничество – не результат просто встречи двух индивидов. Помимо определенного стечения обстоятельств, нас подвел к нему весь политический контекст. Первоначально речь шла о том, чтобы поделиться друг с другом не столько знаниями, сколько накопленными сомнениями и даже некоторой растерянностью перед тем, какой оборот приняли события после мая 1968 года32.

Делёз, со своей стороны, замечает:

Что касается техники этой книги, то писать вдвоем было несложно, дело было в определенной функции, которую мы стали замечать по ходу дела. В книгах по психиатрии или даже по психоанализу шокирует разделение между тем, что говорит предположительный больной, и тем, что говорит лечащий его врач. Странным образом, если мы попытались преодолеть это традиционное разделение, то именно потому, что писали вдвоем. Никто из нас не был ни сумасшедшим, ни психиатром, нужно было быть и тем и другим, чтобы начался процесс. Процесс – это то, что мы называем потоком33.

Позднее в 1991 году в связи с выходом книги «Что такое философия?» Робер Маджори возьмет у них длинное интервью, и им снова представится случай объясниться по поводу их встречи и сотрудничества: «Мое знакомство с Феликсом произошло в связи с вопросом о психоанализе и бессознательном. Феликс некоторым образом указал мне на новую область, открыл новую сферу, хотя я и писал о психоанализе до этого и поэтому он мною заинтересовался»34.

Из рассказов о встрече «исчез» посредник Жан-Пьер Мюяр. Делёз утверждает: «Феликс пришел ко мне», а Гваттари соглашается: «Я сам к нему пришел, но во второй раз это он предложил мне вместе работать»35. Если они не слишком распространяются о том, как шла работа над рукописью – «секрет», говорит Делёз, – они более откровенны, когда речь заходит о совместной работе. Делёз упоминает Клейста, чтобы объяснить, что у него происходит с Гваттари. Когда идеи рождаются в разговоре, их появление сопровождается заиканием, эллипсами, нечленораздельными звуками – «дело не в том, что мы что-то знаем, дело в определенном состоянии нас самих…» – и Делёз подтверждает, что «вдвоем легче» привести себя в это состояние36. У них были устные сессии, на которых, в качестве сухого остатка диалога, принимались решения о том, за какие темы браться. После этого каждый садился писать свои варианты, которые они посылали друг другу: «Один становится чем-то вроде вкрапления или цитаты в тексте другого, но через какое-то время уже не разобрать, кто кого цитирует. Это письмо с вариациями»37. Очевидно, такая совместная работа предполагает общность жизни, мысли, реакций на мир: «Условием такой совместной работы является существование имплицитного, необъяснимого общего фона, который заставляет нас смеяться и тревожиться по тем же поводам, расстраиваться и воодушевляться одними и теми же вещами»38.

Гваттари тоже говорит об устных сессиях и обмене вариантами текста. В любом случае это диалог между двумя людьми с очень разным характером:

Мы очень разные: так что ритмы освоения темы или концепта у нас тоже очень разные. Но, конечно, есть и взаимодополняемость. Я больше склонен к рискованным операциям, я – «концептуальный спецназовец» по внедрению на чужую территорию, если так можно выразиться. А у Жиля тяжелое философское вооружение, интендантская служба в виде библиографии..?39

Делёз, всегда страшившийся дискуссий, которые казались ему бесплодным обменом мнениями, противопоставляет им практику разговоров, которые, наоборот, пробуждают внутреннюю полемичность высказывания. Их диалог возникает из самой настоящей аскезы: «Когда один говорит, другой замолкает. Это не только закон, необходимый для того, чтобы понять, услышать друг друга, но это означает, что один постоянно предоставляет себя в распоряжение другому»40. Даже если идея, предложенная одним, кажется другому нелепой, он все равно обязывается искать для нее основание, а не оспаривать ее: «Даже если бы я сказал ему, что в центре земли смородиновое варенье, его роль состояла бы в том, чтобы найти основание для этой идеи (если идея была в этом!)»41. Из этого общения рождается настоящая «рабочая машина», в которой невозможно понять, что от кого исходит.

Самое главное, объясняет Делёз, трансформация est (быть) в et (и), не в смысле частного и чисто конъюнктивного отношения, а в смысле привлечения целой серии отношений. «И» относится к возможности творчества, к творческому заиканию, ко множественности: «„И“ – это ни одно ни другое, оно всегда между ними, это граница; всегда есть линия ускользания42 или потока, только ее не видят, потому что она едва доступна восприятию. Именно на этой линии ускользания происходят события, совершается становление, зреют революции»43. Это определяет уникальный характер их книг.

Выяснять отцовство того или иного концепта – значит, говоря словами Стефана Надо, «пренебрегать самым главным концептом в их работе: сборкой»44. Весь их метод письма состоит в создании коллективной сборки высказывания, которая и является настоящим отцом придумываемых концептов. Родится ли из этого третий человек, становящийся результатом слияния двоих, Феликс-Жиль или «Гваттарёз», как обозвал его карикатурист Лозье? Следующие слова Делёза могут навести на эту мысль: «Но мы не сотрудничали как два человека. Мы были, скорее, как два ручья, которые сливаются в „единое“ третье, которое и было нами»45 Тем не менее ничего подобного не было, и мы уже видели, до какой степени они соблюдали дистанцию, сохраняли различие, свою сингулярность, обращаясь друг к другу на «вы»:

Между нами существует самая настоящая политика диссенсуса, не культ, а культура гетерогенности, которая заставляет каждого из нас признавать и принимать сингулярность другого. Если мы что-то делаем вместе, то потому, что это работает, и потому, что нами владеет нечто нас превосходящее. Жиль – мой друг, а не приятель446.

Идея сборки имеет фундаментальное значение для понимания уникальности этого метода. Делёз объясняет его своему японскому переводчику Куниичи Уно: «Высказывание не отсылает к субъекту. Нет никакого субъекта высказывания, есть только сборка. Это означает, что в одном и том же высказывании есть „процессы субъективации“, которые принимают разных субъектов, одних как образы, других как знаки»47. Впрочем, именно со своим японским переводчиком Уно, бывшим студентом, ставшим другом, Делёз наиболее откровенен, говоря о процедуре совместной работы. Он представляет Гваттари как «звезду» группы и предлагает для описания их отношений красивую метафору встречи моря с холмом, который оно омывает своими волнами:

Его [Феликса] следовало бы сравнить с морем, пребывающим в постоянном волнении, с постоянными бликами света. Он может перескакивать от одного занятия к другому, мало спит, путешествует, никогда не останавливается. Он не перестает. У него небывалые скорости. Я же больше похож на холм: мало двигаюсь, неспособен заниматься двумя делами сразу, у меня скорее бывают идеи-фикс, и редкие движения, которые у меня случаются, – это внутренние движения. Вдвоем из нас с Феликсом получается хороший борец сумо48.

Делёз добавляет: «Только если поближе посмотреть на Феликса, можно заметить, что он очень одинок. Между двумя занятиями или среди множества людей он может погрузиться в глубокое одиночество»449. Делёз поясняет своему японскому другу, что в Гваттари он видит выдумщика, наделенного изобретательностью и подвижностью, какую ему редко доводилось встречать: «Его идеи – рисунки или даже диаграммы. А меня интересуют концепты»50.

Своим концептом машины и предложением заменить ею понятие структуры Гваттари дает Делёзу возможность выйти за пределы структуралистской мысли, которую тот искал уже в «Логике смысла». В том, что касается критики Лакана и его тезиса о том, что «бессознательное структурировано как язык», а также по части политического сознания Гваттари сильно обгоняет своего друга на момент их знакомства в 1969 году. Хотя у Делёза и остались некоторые наработки в области истории философии, в 1972 году он признаёт, что отстает от своего друга в некоторых важных сферах:

Но я работал только с концептами, и притом довольно робко. Феликс рассказывал мне о том, что он называл машинами желания: это была целостная теоретическая и практическая концепция машины бессознательного, бессознательного шизофреника. Тогда у меня было впечатление, что именно он опережал меня51.

Итак, это было счастье совместной работы, общего вклада, юмора, искреннего веселья. Более того, по словам их общего друга Жерара Фроманже,

….они гордились друг другом, каждый считал, что другой оказывает ему честь, выслушивая его. У них было необычайное доверие друг к другу, как у непохожих близнецов, которые дополняют друг друга. Между ними не было никакой зависти, они ничего друг от друга не утаивали во время рабочих сессий. Именно это обусловило качество их работы, эта тотальная открытость, дар доверия52.

Итак, вдвоем они создают настоящую лабораторию по испытанию эффективности концептов благодаря трансверсальному характеру их метода. Главное, что Гваттари дал Делёзу, – это глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере: «Чувствовалось, что знакомство с Феликсом принесло ему радость. Когда они виделись, было впечатление, что они рады друг другу. К тому же они виделись не слишком часто, зная, что отношения между людьми могут быстро портиться»53.

Различие в характерах Делёза и Гваттари рождало то, что можно было бы назвать двухтактовым двигателем: «У нас всегда был разный ритм. Феликс упрекал меня, что я не реагирую на письма, которые он мне посылал: а я просто не мог ответить сразу. Я мог воспользоваться ими только позднее, через месяц-другой, когда Феликс уже ускакал в другую сторону»54. Зато в схватках, происходивших на рабочих сессиях, они загоняли друг друга в окопы до полного изнеможения обоих, пока обсуждаемый спорный концепт не отрывался от земли, освободившись от сковывающей его оболочки, благодаря работе по умножению и рассеянию: «По-моему, у Феликса были настоящие молнии прозрения, а я выступал своего рода громоотводом, я его заземлял, чтобы это могло родиться в другой форме, но Феликс начинал сначала, так мы и продвигались»55.

В августе 1971 года проходит последняя длинная сессия совместной работы над «Анти-Эдипом» в Тулонском заливе, в Брюссюр-Мер. Оба семейства вместе с детьми снимают там дом, чтобы мужчины могли работать, пока остальные купаются и загорают на пляже. Дата завершения текста носит символический характер: «Какое тонкое совпадение, наша книга закончена 31 декабря, как бы отмечая, что концы – это начала. Получилась славная работа, в которую вы внесли вашу творческую силу, а я – свои усилия по изобретению и подгонке [концептов]»56.

Однако в момент публикации книги в марте 1972 года Гваттари переживает сложное время. Чрезмерная активность и титанические усилия, понадобившиеся для этой работы, грозят разладом, чувством пустоты. Результат никогда не стоит тысячи и одной открывающейся возможности работы воображения и беспрерывного веселья творческого процесса: «Желание свернуться калачиком, стать маленьким-маленьким, покончить с этой политикой публичности и престижа. Настолько, что я даже злюсь на Жиля за то, что он затащил меня на эту каторгу»57. В «Дневнике» сравнение с эффективностью Делёза обычно его удручает: Делёз «работает много. Нас даже и сравнивать нельзя! Я скорее закоренелый самоучка, бриколер, герой в стиле Жюля Верна….»58 Когда же сборка подходит к концу, как это происходит с завершением книги и ее публикацией, Гваттари не скрывает своих личных страхов: «Сохранить свое перо, свою собственную манеру. Но я на самом деле не узнавал себя в АЭ [„Анти-Эдипе“]. Необходимо перестать бегать за образом Жиля и за завершенностью, за совершенством, которое он в самом конце работы внес в книгу»59. Его внезапно охватывает страх поглощения, утраты идентичности: «У него всегда на уме произведение. Для него [Жиля] то[, что я делаю,] всегда будет просто заметками, каким-то сырьем, которое исчезает в конечной сборке. Поэтому я в какой-то мере чувствую себя немного перекодированным „Анти-Эдипом“» 60.

Делёз, со своей стороны, благодаря сотрудничеству с Гваттари осуществляет желание, о котором говорил еще в «Различии и повторении», – написать книгу нового типа, экспериментальную книгу:

Приходит время, когда писать философские книги так, как это делалось издавна, будет невозможно: «О, старый стиль…» Поиск новых средств философского выражения был начат Ницше и должен быть сегодня продолжен в связи с обновлением некоторых других искусств61.

Как отмечает Арно Буаниш62, когда Делёз на конференции в Серизи, посвященной Ницше, как раз в момент публикации «Анти-Эдипа» делает доклад о «Номадической мысли», он заявляет о своем намерении создать новую стилистику. Говоря о Ницше, он определяет то, чем могла бы быть книга нового типа, которая больше не подчинялась бы традиционным кодам: «Все большие инструменты кодирования нам известны. Известно три основных инструмента: закон, договор и институт»63. Так вот, Ницше сопротивляется всем этим попыткам «кодирования» и предпринимает систематическую попытку «декодирования». Именно в этом смысле Делёз с Гваттари понимают свою практику письма: «Смешать коды – это не просто, даже на уровне самого простого письма и языка»64. Два автора будут искать способ избежать всякого кодирования, подставив себя силам внешнего, которые разбивают устоявшиеся формы. Этот номадический горизонт будет достигнут во втором томе «Капитализма и шизофрении», опубликованном в 1980 году, в «Тысяче плато».

Гваттари тем временем сумеет вернуться к личным источникам вдохновения. У Кафки он находит универсум, отвечающий его страхам, его неуемному желанию творить, творческий беспорядок, напоминающий его собственный: «Возникает конъюнкция двух машин; литературной машины творчества Кафки и моей собственной машины Гваттари»65. Письмо Гваттари делает обходной маневр через Кафку, чтобы потом вернуться к Делёзу, создав на полпути книгу о Кафке, которую они написали вдвоем66. Именно в этой книге Гваттари и Делёз придумывают понятие «коллективной сборки высказывания», которое будут развивать впоследствии: «Мы не верим, что высказываемое может относиться к субъекту, удвоенному или нет, расколотому или нет, рефлектированному или нет»67.

Машина снова запускается для создания «Тысячи плато». Сборка становится узловым концептом этой новой работы. Однако механизм письма слегка меняется: «Композиция книги намного сложнее, здесь рассматривается намного больше областей, но мы приобрели такие привычки, что один мог догадаться, куда идет другой»68. Похоже, что на основе этой первоначальной активной коммуникации и возникшего из нее сообщничества написание «Тысячи плато», пусть оно и давало повод для переходов от одной версии к другой, в большей степени происходило в ходе совместной разработки на общих устных сессиях.

Публикация «Тысячи плато» в 1980 году знаменует собой конец долгого приключения, которое началось в 1969-м: «После этого каждому из нас, мне и Феликсу, нужно было поработать самостоятельно, чтобы перевести дыхание. Но в одном я был убежден, в том, что мы снова будем когда-нибудь работать вместе», – пишет Делёз в 1984 году69. В этот период он погружается в исследование кино, тогда как Гваттари с головой уходит в культурный и политический активизм. Но он снова испытывает чувство нехватки, пустоты, одиночества и тревоги, в чем и признается своему другу, который его успокаивает:

Я долго читал ваше письмо, где вы говорите, что теперь, когда наша общая работа стихла, вы больше не понимаете ни того, чем она была для вас, ни где вы сегодня оказались. Я это хорошо понимаю. Я считаю, что вы замечательный изобретатель «диких» концептов. То, что так привлекало меня в английских эмпириках, я нашел в вас… так или иначе, я твердо уверен в том, что мы снова поработаем вдвоем70.

И это не просто утешение: когда в начале 1980-х годов Делёз начинает вести свои курсы о кино, он не теряет из вида совместную работу с Гваттари. Тему, которая превратится впоследствии в название их последней общей работы, книги «Что такое философия?», вышедшей в 1991 году, он заявляет очень рано:

Вот моя рабочая программа на этот год. С одной стороны, я буду вести курс о кино и мышлении. Я буду делать его в связке с «Материей и памятью» Бергсона, которая кажется мне поистине неисчерпаемой. Но, с другой стороны, я хотел бы продолжить таблицу категорий, которая совпадает с вашей работой. И здесь для меня основной момент в поиске совершенно ясного и простого ответа на вопрос, что такое философия? Отсюда два отправных вопроса:

1. Вопрос, который, я думаю, вы ставили: почему называть это «категориями»? Что, собственно, представляют собой эти понятия – «содержание», «выражение», «сингулярность» и т. д.? Пирс и Уайтхед составляют таблицы современных категорий: каким образом изменилось это понятие категории?

2. И потом, если отталкиваться от самых простых категорий «содержания» и «выражения», я возвращаюсь к своему вопросу: почему вы, судя по всему, отдали предпочтение выражению с точки зрения сборки? Нужно, чтобы вы мне это подробно объяснили.71

Механизм работы над «Что такое философия?» несколько отличался от метода написания предшествующих книг. Но, как говорит Робер Маджори об этом произведении, которое считает очень важным, «в нем Гваттари внутри, но в растворенном виде, как аспирин»72. И в этом случае Гваттари предлагает идеи, совершенствует, задает новые траектории, отправляясь от рукописи, присланной Делёзом:

Есть тема, о которой я хотел бы сказать: противопоставление смешения и взаимодействия. О мозге, который воздействует сам на себя: посмотреть Франциско Варелу, аутопоэтические системы. Я немного говорю об этом в своем тексте «Машинный гетерогенез». Эстетический переход – это перекресток движения бесконечности концепта и движения конечности функции. Здесь присутствует симуляция бесконечности, конечное устройство бесконечности, которое доводит парадигму творения до точки конверсивной истерии73.

Сегодня заметна тенденция стирать имя Феликса Гваттари, оставляя исключительно Делёза. Однако книгу «Что такое философия?» нельзя читать как возвращение к «истинной» философии Делёза, который «отделался» от своего друга Гваттари. Содержание, стиль, концепты, выдвинутые в этом произведении, – все противоречит этому тезису о Делёзе, которого нужно подвергнуть «дегваттаризации»». Подобный тезис требовал бы отбросить диспозитив, построенный двумя авторами и аналогичный тому, о котором они говорят в «Ризоме», то есть диспозитив подключения, сборки, которая устанавливается между осой и орхидеей:

Орхидея детерриторизуется, формируя образ, кальку осы; но оса ретерриторизуется на этом образе. Однако оса детерриторизуется, сама становясь деталью аппарата репродукции орхидеи; но она ретерриторизует орхидею, транспортируя ее пыльцу. [речь идет о] захвате кода, о прибавочной стоимости кода, увеличении валентности, подлинном становлении, становлении-осой орхидеи, становлении-орхидеей ось74.

Почему оса вступает в отношение сексуального порядка с орхидеей, если учитывать, что с одной стороны есть опыление, а с другой стороны, стороны осы, воспроизводства не будет? Этологи объясняют, что здесь имеется отношение между двумя режимами кодов, возникающее в параллельной эволюции двух видов. Эти два вида не имеют никакого отношения друг к другу, однако в какой-то момент возникает встреча, которая изменяет их становление.

Эта сборка может функционировать, по крайней мере в случае Делёза, только при том условии, что для других она закрыта. Когда возникает риск рассеяния вовне, Делёз живо реагирует, напоминая правила, условия, которые были поставлены им в самом начале. На ясном небе их дружбы лишь изредка возникала облачность в виде раздражения и кое-каких трений. Уважение к сборке стало предметом призыва к порядку в 1973 году со стороны Делёза, не пожелавшего дать себя втянуть в авантюры, которые не имеют к нему никакого отношения. Размолвка возникает из-за того, что министерство общественных работ сочло Делёза и Фуко двумя интеллектуальными авторитетами, выступающими от имени CERFI. Но Делёз не видит возможности связывать себя с CERFI:

Феликс, милый Феликс, я люблю вас, и, с моей стороны, ничто не может испортить наши отношения. Поэтому я рассказываю вам то, что меня, вдруг осенив, тревожит с внешней стороны. Я уже говорил вам недавно, что в самом начале отношений с вами я сказал Арлетт: сложность в том, что я хочу взять у Феликса то, что он никогда не захочет мне дать, а он захочет затянуть меня туда, куда я никогда не хотел бы пойти. Впрочем, еще в самом начале вы предложили расширить нашу работу вдвоем, подключив к ней некоторых членов CERFI. Я тогда сказал, что об этом не может быть и речи, и долгое время мы соблюдали эти условия – вы уважали мое одиночество, а я – ваши коллективности, никак их не касаясь75.

Эту интенсивность дружбы замечают все близкие им люди: «Я редко видел, чтобы два человека так любили друг друга и так друг друга уважали, как Жиль и Феликс. Между ними было полное доверие. Полное, просто невероятная изумительная и человеческая связь»76; это, правда, не помешало некоторых моментам охлаждения в их отношениях, особенно в конце 1980-х годов:

Я почувствовал прохладное отношение, когда говорил то с одним, то с другим из них. Когда я говорил как-то с Феликсом о том, что Жиль должен был сделать, Феликс мне сказал: «Ах да, жалкий старичок!» А Жиль, со своей стороны, как-то сказал: «Ты видишься с Феликсом, Марко?» – «Да». – «Феликс – молодец, да, большой молодец….», и внезапно повеяло холодком77.

Казалось, что в их отношении что-то сломалось, если сравнивать с первым периодом. Ко все более длинным паузам и все более редким встречам с конца 1980-х годов добавляется превознесение Делёза, которого некоторые бы даже хотели, как мы уже отметили, «дегваттаризировать».

Однако на протяжении всей длинной депрессии, переживаемой Гваттари в эти «зимние годы», Делёз никуда не девался, он был рядом:

Изнуренный Делёз, который не может дышать, звонит мне и спрашивает, что я буду делать вечером. Я говорю: смотреть кубок Европы по футболу, поскольку я фанат. Делёз же отвечает: «А я пойду на вечеринку к Феликсу, нужно побыть с ним». Я тоже пошел туда. Феликс торжественно сидел на полу и смотрел телевизор, финал кубка Европы, а рядом с ним Жиль, который, наверное, многое бы отдал, лишь бы не быть здесь и не смотреть футбол в этой компании, ведь для него быть в присутствии двух людей сразу – уже значило быть в толпе78.

Часть I
Складка: параллельные биографии

Глава 1
Феликс Гваттари. Психополитический маршрут: 1930-1964

«Малыш Пьер», как его называли дома, родился 30 марта 1930 года под знаком цифры три, последним из трех братьев: Жана, Поля и Пьера-Феликса. Его интеллектуальная судьба никак не вписывается в семейные традиции, хотя его сразу начинают воспринимать как странное и удивительное существо: «Феликс был маленьким утенком в выводке цыплят», вспоминает Жан, который был старше его на девять лет и в некоторой степени выполнял роль отцовской фигуры79. Это была традиционная и консервативная семья, но она предоставила больше свободы младшему ребенку, который в результате смог добиться независимости быстрее, чем его братья – старший вынужден был пойти работать в семнадцать лет. Перед Пьером-Феликсом, которому в 1945 году исполнилось пятнадцать, открылся университетский мир благодаря свежему ветру, повеявшему после Освобождения.

Хотя родители Феликса и не были интеллектуалами, у них были свои увлечения: у матери, любительницы музеев, – литература, а у отца – музыка, он мог сыграть любой отрывок на фортепиано, совершенно не умея читать ноты. Но главной страстью отца была игра. Попав в газовую атаку во время Первой мировой, он перенес трепанацию черепа. Потребность в йоде заставила его выбрать в качестве летней резиденции Монте-Карло. Там он мог без помех предаваться своей страсти и ходить в казино зарабатывать деньги, как другие ходят на завод.

«Есть такая вкусная Банания»

Во время войны отец Гваттари сошелся с известным предпринимателем, неким Пьером Ларде, который в 1912 году наткнулся в Никарагуа на такой вкусный напиток, что тут же решил импортировать его во Францию. Это напиток, который станет знаменитым продуктом для завтрака Banania, состоящим из банановой муки, молотых хлопьев, какао и сахара. Вернувшись в 1914 году в Париж, он взялся за за его промышленное производство и распространение при помощи рекламной кампании «Есть такая вкусная Банания», обязанной своим успехом популярности в 1915 году сенегальских стрелков. На волне моды на свой продукт Пьер Ларде быстро разбогател и зажил на широкую ногу – завел лошадей, одевался как крупный буржуа, посещал парижское казино. Когда кто-то из друзей посоветовал ему начать играть на бирже, он решил создать акционерное общество и купил шоколадную фабрику в Эпинэ. Но дела не заладились, и Ларде, на грани банкротства, вынужден закрыть предприятие. Начавшийся судебный процесс чуть не превратился в драму: разорившемуся патрону взбрело в голову застрелиться из револьвера прямо в зале суда.

Оказавшись во главе фабрики, на которой он раньше был управляющим, отец Гваттари решает все бросить и отправиться разводить овец в местечко под названием Ла-Рапуйер в Орне. Потерпев неудачу с овцами, он перебрался в Уазу разводить ангорских кроликов, которые были в моде после войны. Именно там, среди кроликов в Вильнёв-ле-Саблон (теперь Вильнёв-ле-Руа), неподалеку от Меру, и родился Пьер-Феликс. Но традиционный промысел – разведение ангорских кроликов быстро приходит в упадок из-за кризиса и модернизации в текстильной отрасли, и семейство Гваттари вынуждено съесть своих: «Мой отец был не создан и для кроликов тоже», – подтверждает Жан, старший из троих детей80. Семья возвращается в окрестности Парижа. После всех перипетий начинать все сначала непросто. Гваттари поселились в социальном жилье в районе «Город птиц» в Монруж. Отец снова пустился в безнадежные мелкие коммерческие авантюры: торговал кофеварками, потом картошкой. Этого не хватало, чтобы прокормить многочисленную семью. Терпение Гваттари-старшего было на исходе, и ходили слухи, что он подумывал о самоубийстве. Однако в 1934 году ему удается получить кредит и снова заняться шоколадом, он создает новую фирму «Монбана». Его фабрика расположена в Ла-Гаренн-Коломб; в итоге он все-таки становится главой маленького процветающего предприятия и полностью посвящает себя ему. Семьей поэтому занимается исключительно его жена, с «некоторым чувством самоотречения»81. Жанна Паоли, родом с Корсики, восстановила связь со своим итальянским прошлым, когда в 17 лет вышла замуж за Гваттари, чья семья была родом из Болоньи: «Они поженились в 1919 году. Тогда он был героем войны, и она вышла за него скорее из восхищения, чем по каким-то другим соображениям»82.

Мать, любившая литературу и искусство, оказала огромное влияние на младшего сына, спроецировав на него, в частности, сожаление о том, что у нее так и не родилась дочь. Пьер-Феликс, кажется, был крайне робким ребенком, замкнутым, «почти девочкой»83.

В 1952 году, когда он в возрасте 22 лет покидает отчий дом и селится со своей подругой Мишлин Као на той же улице, через два дома от родителей, Гваттари упоминает в своем дневнике конфликт между Мишлин и матерью, показывающий, что мать любила его особой любовью: «Настоятельное желание матери контролировать мои ночи приводит меня в ужас, (надо заметить, что отец в этом деле остается зрителем)»84. Некоторое время спустя он записывает: «Я никогда не осмеливался любить свою мать. Не иметь смелости полюбить свою мать – значит обречь себя на бесконечные колебания на пороге жизни. Я все время удаляюсь от мира. Я не чувствую его, не погружаюсь в него. Я одновременно и слишком близко, и слишком далеко от материнских объектов. я умираю от всего этого»85. Три года спустя он снова пишет в дневнике:

Эта строгость, которая дает мне такую логическую твердость в рассуждениях, в материях чувств быстро оборачивается скованностью; дух системы, из-за которого за пределами собственной системы я оказываюсь безоружен, в отчаянии, в упадке, – как мне кажется, идет от моей матери. Она переезжает в Монтуар. Корит меня за то, что я ее бросил. Темперамент, не склонный делиться. Потребность в клановости у меня, видимо, тоже от нее. Я так много от нее унаследовал, потому что она дала мне жизнь, – вот так история! Она слишком на меня повлияла, жить вместе стало невозможно86.

Одно из первых воспоминаний об отце восходит к 1933 году – Феликсу три, и отец заявляет ему: «Должен тебе сказать, что мы собираемся провернуть одно дельце». Эта фраза, родившаяся из отчаяния первых лет кризиса, отмеченная неослабевающим желанием выбраться из него, станет своеобразным принципом жизни для маленького Феликса, на которого она произвела глубокое впечатление: «По-моему, всю свою жизнь я только и делал, что проворачивал то или иное дельце»87. Но успех этой инициативы имел свои побочные эффекты для младшего ребенка: родители стали реже бывать рядом, и маленький Пьер-Феликс быстро почувствовал себя брошенным. Он пытается показать, что несчастен, но не может это как следует выразить, переводит все в соматику до такой степени, что его бледность и замкнутый темперамент в конце концов начинают вызывать беспокойство у родителей. Его отводят к врачу, который советует отправить ребенка в деревню отдохнуть, и «тут меня, который был так привязан к жизни вместе с братьями и всеми остальными, отправили в Нормандию, к довольно суровой бабке, где я оказался отрезан от всего»88. Очевидно, что Пьер-Феликс очень тяжело переживал эту разлуку, причиной которой, как ему кажется, стало отдаление матери – у нее не хватало на него времени: «Я плакал, когда они приезжали меня навестить и когда уезжали. Я был страшно несчастен»89.

Травматическая сцена

Именно у бабушки и дедушки в Лувье произошла травматическая сцена, вызвавшая, по-видимому, радикальные изменения в его поведении. Идет 1939 год, Феликсу Гваттари девять лет. Виктор, отчим его отца, бывший шахтер из Монсо-ле-Мин, имеет обыкновение слушать радиопередачу «Предатель из Штутгарта». Для этого он уносит приемник в туалет и оставляет дверь открытой:

У него в ногах стоит коробка с вырезками: маленькие бумажные куклы, для которых я делаю одежду. Дедушка согнулся и уперся головой в колени: руки повисли. Он, что, трогает мои игрушки? Я хочу крикнуть ему! Тишина. Поворачиваю голову, медленно-медленно – к огоньку на приемнике. Страшный грохот. Он упал на пол. Бабушка закричала. Кровоизлияние в мозг90.

В ужасе прибегает бабушка, жмет ему на уши, чтобы снова запустить сердце, затем прикрывает ему лицо газетой – от мух.

Это внезапное столкновение со смертью в возрасте девяти лет сыграло определяющую роль в формировании личности Феликса Гваттари. Даже в 54 года он повторял, что ему понадобилось много времени, чтобы освободиться от этой травмы. Его охватывали тяжелые приступы тревоги, обостренное чувство конечности жизни, пустоты и тщеты всего сущего: «Все это как будто хлынуло на меня, у меня были ужасные приступы тревоги, из-за которых я буквально цепенел от страха»91. Чтобы бабушка не была одна, родители решают, что Феликс на время останется у нее и начнет учебный год в Лувье. Чувство, что его бросили, еще больше усиливается и осложняется тревогой, вызванной скоропостижной смертью дедушки. Бабушка в конце концов поняла его чувства: «Она сказала мне: „Ты боишься, что со мной это тоже случится“»92. Она просит родителей забрать сына домой.

Именно тогда поведение маленького Феликса разительно изменилось. Ребенок замкнутый, робкий, если не сказать забитый, поглощенный своими игрушками и полностью подчиненный братьям, особенно среднему – Полю, сделавшему из него козла отпущения, быстро становится настоящим главарем шайки: «А после, словно одной шайки недостаточно, я организовал шайку противников»93. В Ла-Гаренн-Коломб он быстро приобрел дурную славу: когда приходит время поступать в лицей, директор того, что рядом с домом, им отказывает, и мать Гваттари вынуждена искать учебное заведение, достаточно удаленное, чтобы сын оказался в благословенной безвестности.

Именно в лицее у Феликса Гваттари произойдет судьбоносная встреча с необыкновенным человеком, учеником известного педагога Селестена Френе, – Фернаном Ури. Прославившийся впоследствии в области институциональной педагогики, он преподает у Феликса естественно-научные предметы94. Однако их первая встреча была короткой: после трех недель занятий Фернан Ури исчез, в 1943 году его арестовали нацисты. Но воспоминание об этом ярком событии так глубоко запало Феликсу в душу, что, когда он узнал, что после Освобождения (ему в тот момент исполнилось 15 лет) Фернан Ури занимается организацией молодежных турбаз (auberges de jeunesse), он сразу же записывается в эту организацию. Фернан Ури раскрыл перед Гваттари мир, где нет места холодности, которую он читал в материнском взгляде, мир братского общения. Гваттари совершенно очарован личностью и педагогическим талантом Ури: «Мне очень захотелось повидаться с Фернаном. Мне остро не хватало его особой манеры смотреть на мир, таинственного, почти поэтического тумана, окружавшего вещи, когда ты был рядом с ним»95.

Сеть молодежных турбаз, возникшая после Освобождения, позволяет молодежи из не очень состоятельных семей совершать на каникулах походы и путешествия. Для заводилы, каким стал Гваттари, молодежные турбазы были прежде всего средой, в которой он открыл для себя общение с девочками: до тех пор он вращался только в кругу мужского братства. Во время одной такой экспедиции он оказался рядом с другим мальчиком по имени Пьер: «Я сказал: „Не нужно звать меня Пьер, можете звать меня просто Феликсом“»96. Второе имя в итоге победило. Он обязан им шурину своего отца, дяде Феликсу, погибшему под Верденом. Этот дядя, увлекавшийся живописью и друживший с Морисом де Вламинком, оставил в его памяти неизгладимый отпечаток: «Для меня он был в своем роде идеалом»97. Восстановление психики и погружение в мир после профессиональных провалов родителей (с их постоянной готовностью «провернуть дельце») и поразившей его смерти дедушки, таким образом, пройдут под знаком счастья и удачи (что и означает имя «Феликс»).

Итак, стремление к сиюминутному счастью и необыкновенная витальность Гваттари родились из преждевременного осознания конечности жизни, не фантазматического, а реального присутствия смерти. «Провернуть дельце» становится девизом борьбы с губительными силами и страхом перед необратимостью конца. Юный Феликс очень рано узнал о существовании смерти, еще даже до смерти дедушки. В июле 1971 года он записывает в дневнике, что, когда ему было шесть или семь лет, его преследовал один и тот же кошмар:

Дама в черном. Она подходила к кровати. Мне было очень страшно. Я просыпался от этого. Не хотел засыпать обратно. И вот однажды старший брат дал мне свое помповое ружье и сказал, что мне нужно просто в нее выстрелить, как только она придет. Больше она не приходила. Но больше всего меня удивило то – я это хорошо помню, – что я не зарядил ружье98.

В этой Даме в черном, персонаже одноименного романа Г. Леру, узнается также реальный человек, тетя Эмилия, сестра его отца, потерявшая мужа – которого звали Феликс – в окопах Вердена: «Ну да, конечно! Шкаф (armoire), Дама в муаре, черное оружие (arme noire), полынь (armoise), мое оружие (les armes de moi), черная полоса (mouise) 30-х годов, мой отец обанкротился, занявшись при поддержке этой самой тети Эмилии выращиванием ангорских кроликов…» 99

Выход из войны

На момент Освобождения у Гваттари уже сформировалось политическое сознание. С 1945 года, параллельно с сотрудничеством в организации молодежных турбаз, он становится активистом Французской коммунистической партии (ФКП). Его отец, в 1930-е годы – член консервативной ассоциации «Огненные кресты» и убежденный голлист во время войны, узнает от друзей, что сын продает газету L’Humanité возле железнодорожного вокзала Ла-Гаренн-Коломб. Ему это совсем не нравится. Поль, средний брат, бурчит насмешливо: «Спрашивайте L’Humidité100, центральный печатный орган холодильной партии!»

На молодежных турбазах после войны царила оживленная атмосфера. Именно в этой среде во время вечерних посиделок дебютируют многие певцы – Франсис Лемарк, Les Frères Jacques, Les Quatre Barbus, Пьер Дюдан, или актеры – например, Ив Робер. Другие члены организации становятся работниками культуры, партийными или профсоюзными активистами. Гваттари впервые знакомится здесь с девушками: Анник, которая была старше его, он приглашает к себе домой. Это не понравилось его матери, выпроводившей девушку без лишних разговоров.

Юноша начинает писать. С 1944 года он испытывает потребность записывать истории, стихи, сны. Его интеллектуальные способности налицо: «Я научился писать почти сразу, читать тоже. Другие дети в классе еще что-то мямлили, а я уже очень хорошо читал»101. Он успешно учится в лицее Поль-Лапи в Курбвуа, затем в старших классах – в лицее Кондорсе, где в 1948 году сдает выпускной экзамен по философии и естественным наукам. Увлекшись философией, Феликс ждет от любимого учителя какого-то знака, благословения идти по этому пути, но получает только хорошие оценки, не прибавляющие никакой уверенности: он так и не смог задать учителю прямой вопрос. Старший брат Жан, несмотря на внутреннее сопротивление Феликса, заставляет его пойти учиться на фармацевта. Тот проходит первую практику в аптеке в 1948 году в Бекон-ле-Брюйер, где ужасно скучает, и в первый год заваливает экзамены. Под строгим присмотром брата он пересдает их на следующий год, но так же безуспешно. У него только одно желание: освободиться и сдать экзамен на государственного служащего, чтобы получить материальную независимость, и он мечтает пройти по конкурсу на должность ученика инспектора почтового ведомства.

Тем временем Феликс встречает родственную душу – Мишлин Као, девушку китайского происхождения, соседку по улице Эгль в Ла-Гаренн-Коломб. С ней он познакомился в 16 лет, в 1946 году, во время поездки в Альпы в Обье-ле-Вье, которую организовал Фернан Ури. Позже она вспоминала «мальчика, который хотел походить на взрослого. Он курил трубку»102. Мишлин Као 15 лет, она заинтригована этим мальчиком, признающимся ей в вечной любви. Он кажется ей занятным, но она не испытывает к нему ничего, кроме дружеских чувств. Поэтому в течение долгого времени, до 1951 года, они играют в кошки-мышки: «Я не хотела быть с ним, но в один прекрасный день все же „уступила“, если можно так выразиться»103. В 1951 году они решают жить вместе у родителей Мишлин, в скромной и очень радушной рабочей семье. Семья Феликса смиряется с его уходом, но возмущена и крайне недовольна тем, что он поселился на другом конце улицы в приемной семье, окружившей его заботой: «Папаша Као приносил ему завтрак в постель!»104 Родители Феликса подумали, что те решили увести у них сына. А семья Као отдает молодым первый этаж дома, чтобы они жили там в свое удовольствие. Феликс перевозит свое фортепиано и библиотеку в знак того, что переезжает надолго. Отец Мишлин принимает его как собственного сына.

Эмоциональное восстановление протекает на фоне серьезного профессионального кризиса. Гваттари с ужасом осознает, что занятия фармацевтикой совершенно отдалили его от письма, которое было для него главным источником вдохновения: «Я вдруг с горечью обнаружил, что больше не умею ни писать, ни читать, и стал переписывать книги, чтобы вернуть контакт с письмом. Помню, что переписал книжку Камю целиком»105. Отсутствие диалога с отцом мешает Феликсу сориентироваться, но он все больше убеждается, что пошел по неверному пути. Тогда он решает покончить с фармацевтикой и поступить в Сорбонну на философский факультет. Отец не обращал особого внимания на страдания сына, пока однажды, после двух дней блужданий, Феликс не вернулся в родительский дом и не встретил отца, подметавшего перед домом выпавший снег. До тех пор помалкивавший, отец внезапно спросил у него: «„Пьер, почему ты хочешь бросить учебу?“ Я ответил: „Потому что она мне не нравится, это совершенно не мое“. – „А что бы ты хотел делать?“ – „Заниматься философией“. – „Ну так и занимайся“»106. В эти годы Феликс страдает от пошатнувшегося образа отца, даже если в своем дневнике 1953 года по-прежнему считает, что его моральная структура списана с отцовского имаго. Он так видит своего отца: «Высоконравственный националист, „Огненные кресты“, никаких дел с немцами, радиопередачи англичан, семейное уважение, и вместе с тем он снедаем свободой: медиум, лгун, вуайер, игрок, деловая жилка, острый ум»107.

В 1950-е годы на Гваттари очень повлияла фигура Сартра, вплоть до того, что в своем дневнике, в котором хорошо заметны экзистенциалистские темы, он подражает его языку: «Эта объективация (времени) посредством антитезиса помогает почувствовать время в нас, то есть отделить его от мира» 108. Его особенно увлекает тема времени, ничто, смерти и потребности избавиться от танатоидной тревоги, он даже проделывает феноменологические упражнения, подобно тому как другие делают духовные упражнения Игнатия Лойолы, чтобы глубже познать себя и избавиться от самообмана, знаменитой сартровской mauvaise foi:

Я погрузился в пучину. Жил в постоянной тревоге. В поезде я открыл метод, если таковой вообще существует, позволяющий увидеть собственную неподлинность: перечислять, прояснять все объекты, подданным которых невольно становишься, пока не получится своего рода пустота. Феноменологом легче быть с вещами, чем с людьми. Весь вопрос в том, что другой вас видит, что у него синтетическая точка зрения на ваше бытие. Все зависит от интенциональности, с которой он заставляет вас существовать для него. Сартровская борьба продолжается109.

Нет никакого времени в мире, мы проецируем его на мир. Кому рассказать, что я понял это только вчера вечером110.

Гваттари даже комментирует главы «Бытия и ничто» в своем дневнике. По поводу главы «Детерминация как отрицание» он записывает: «Для-себя образует мир как тотальность. Это ничто, или негация, всего, что есть бытие. Эта тотализация – тотализация ничто за счет бытия, она тотализует и расчленяет в одно то же время. У меня не получается разрушить понятие целого, я в нем застреваю»111. Здесь возникает экзистенциальный мотив, который на протяжении всей его жизни будет толкать Гваттари на поиски сиюминутного счастья, интенсивного переживания настоящего момента и всего, к чему он обязывает:

Я испытал что-то вроде необходимости найти счастье. Но это «первичное утешение» нужно искать не в прошлом и не в будущем. Его нужно искать в самом непосредственно присутствующем бытии. Нужно, чтобы твое бытие стало бытием в мире, дать миру образ счастья, пусть даже лицо этого счастья будет самым простым, лишенным всякого упования112.

Замечательно. Великолепное «Б. Н…» [ «Бытие и ничто»]. Я читаю и обвожу зеленым карандашом целые абзацы, и очень доволен. Это пробуждает меня ото сна113

От этой любви к Сартру Гваттари не отречется никогда, даже на закате жизни, в 1990 году он напишет:

Сартр для меня – автор порядка Гёте или Бетховена: либо ты любишь его всего целиком, либо нет. Почти пятнадцать лет своей жизни я был полностью захвачен не только текстами Сартра, но и его поступками и жестами. Все, что я мог сказать и сделать, совершенно очевидно несло на себе его отпечаток. Его трактовка неантизации, детотализации, которая у меня превращается в становление, детерриториализацию, его концепция сериальности, инертной практики, которая подпитывает у меня группу-субъекта, его понимание свободы, ангажированности и ответственности интеллектуала, которые он воплощал, остались для меня если не императивом, то по крайней мере непосредственной данностью. Уж лучше я буду ошибаться вместе с ним, чем быть правым вместе с Раймоном Ароном114.

Именно в среде молодых активистов молодежных турбаз из пригородов Парижа Феликс, член компартии, но с темпераментом скорее анархистским, знакомится в 1948 году с троцкистами и становится активистом Международной коммунистической партии (PCI), французской секции IV Интернационала, бывшей в то время небольшим кружком диссидентов-коммунистов, которых Французская компартия считала заклятыми врагами рабочего класса. Гваттари даже входит в число четырех руководителей-троцкистов парижской группы сети молодежных турбаз.

В Ла-Гаренн-Коломб существовала одна особенно активная молодежная группа: на заводе Hispano-Suiza. На этом престижном предприятии производились роскошные автомобили, «французские роллс-ройсы», а также двигатели, которыми оснащались все самолеты во время Второй мировой. Для города, в котором два крупных предприятия – Peugeot и Hispano, – это важнейший работодатель, центр притяжения рабочего класса. Нужно отметить, что во главе предприятия стоял сын Леона Блюма, Робер, открытый, как и его отец, для диалога и социальных инноваций. На Hispano организацией молодежи занимается харизматический активист Раймон Пети, быстро ставший для нее духовным отцом. Он добивается от руководства и заводского комитета разрешения на создание «Молодежной группы Hispano», которая организует для молодых рабочих во время отпусков путешествия, лыжные походы, отдых на молодежных турбазах. Харизматичный Раймон Пети заражает все вокруг своим энтузиазмом и вызывает некоторые опасения у дирекции. Ему предлагают на постоянной основе войти в состав заводского комитета, чтобы заниматься досугом заводской молодежи. Осознавая опасность потерять связь со своей средой, он не может отказаться от такого «повышения». Именно благодаря постоянной должности он добивается того, что Hispano в 1950 году становится первым предприятием, устраивающим для молодых рабочих третью – лыжную – неделю оплачиваемого отпуска.

Троцкизм

Коммунист анархистского толка Раймон Пети ведет безжалостную войну со всеми формами бюрократического аппарата, что совсем не по вкусу руководству компартии. Исключенный из партии, он возвращается в цех, к товарищам по заводу. Один из его друзей, юный Роже Панаже, работающий на Hispano с 1947 года, раз в неделю проводит собрания по вопросам организации отдыха в выходные и каникулы. Вместе с «Молодежной группой» он устраивает экскурсии в музеи, занятия скалолазанием, вечера пения, народных танцев, спелеологические вылазки, киноклубы, походы в театр, учебные кружки или соревнования по волейболу: «Во время походов команды делили работу между собой: рубили дрова, убирались или чистили овощи…»115 Эта жизнь в коллективе разрушала иерархические границы, и между юношами и девушками завязывалась крепкая дружба.

Благодаря их заразительному энтузиазму эта деятельность выходит за рамки завода Hispano, группа распахивает двери перед другими молодыми людьми, занятыми в отрасли. Этот опыт привлек Феликса Гваттари, который участвовал в деятельности группы и сдружился с Раймоном Пети и Роже Панаже. Пети становится для Феликса образцом политической ангажированности: «Вчера вечером встречался с Раймоном. Я понял, что мои занятия сейчас напрямую вписываются в мой революционный идеал»116.

Когда в 1955 году Феликс устраивается в клинику Ла Борд, он предлагает Панаже переехать в его комнату в доме родителей Мишлин Као. Гваттари вступил в Революционное движение молодежи (MRJ), промежуточный этап на пути к вступлению в Международную коммунистическую партию (PCI). Он проходит там испытательную стажировку, прежде чем войти в ряды пролетарского авангарда. Его причастность к троцкизму не афишируется: на дворе бум «внедрения» агентов в гущу официальных коммунистических движений. Гваттари участвует в ряде инициатив, например в «бригадах», отправляемых в Югославию на поддержку Тито, которого в то время разоблачали авторитеты компартии. Феликс, возглавивший одну из таких «рабочих бригад», в 1949 году оказался в Югославии и вместе с группой молодежи участвовал в закладке фундамента будущего университета Загреба. Как ответственный активист, он отбирал у несговорчивых добровольцев талоны на питание, если те отказывались таскать гравий или рыть траншеи.

Двойная игра, которую предполагали троцкистский активизм и хорошие отношения с членами компартии из западного пригорода Парижа, не всегда шла гладко. Во время кампании в поддержку Тито в 1950 году Феликса с его троцкистской группой взяли в кольцо громилы из компартии. Всю ночь длится осада с жестокими стычками. В местной ячейке компартии Гваттари начинает восприниматься как опасный «пропагандист Тито». Однажды его даже вызывают для объяснения его антипартийной деятельности перед товарищами. Все опасаются худшего, и друзья-троцкисты пытаются уговорить его не ходить на это собрание: велики шансы, что на него там набросятся. Это эпоха, когда Коминформ разоблачает «похотливых гадюк» титизма: Тито считается агентом империализма, установившим фашистскую диктатуру. Накануне собрания Гваттари участвует в потасовке в Париже, где должно было проходить подготовительное собрание перед отъездом бригад:

Нас окружили члены Секций парижской федерации. Часами приходилось отбивать атаки парижских активистов. На выходе приходилось убегать от распоясавшихся сталинистов до самого метро. Я провожал молодую югославскую девушку, работающую в посольстве, Милену, сногсшибательную брюнетку117.

Один из троцкистов, приятель Гваттари Паоло, ранен во время драки и ходит с перевязанной головой. Он хочет пойти с Феликсом, поскольку собрание рискует перерасти в конфронтацию, но тот его отговаривает, чтобы не накалять страсти. Он идет туда один и находит способ выкрутиться, пользуясь репутацией участника молодежных турбаз: «В этом была приманка, я – тип с турбаз. Я пришел, мы подискутировали, поругались, но обошлось без всякого мордобоя»118. Популярность этих турбаз у молодежных групп спасла его от серьезного сведения счетов.

Политическая семья Гваттари раскололась в 1951 году на сторонников течения Пабло-Франка, к которым он в конце концов примкнет (оно призывает внедряться в ряды компартии), и ламбертистов, которые выступают против внедрения. Феликс, как раз тогда поступавший на философский факультет Сорбонны, уже не может быть «засланным казачком» – он слишком хорошо известен как троцкист. Не переставая организовывать политические кружки в Сорбонне, он переключается на французско-китайскую дружбу. Все взоры обращены на восток, точнее, с момента успехов Мао в 1949 году, – на Дальний Восток.

Раймон Пети из группы Hispano одним из первых посетил новый Китай в 1953 году. Некоторое время спустя в 1954 году в Пекин отправилась группа из сорока французов, среди которых Жан Эффель, Рене Дюмон, Мишель Лейрис, Клод Руа и два студента. Феликс тоже собирается в дорогу: «Однажды он сказал мне: „Можешь отвезти меня завтра в Бурже? Лечу в Пекин“»119, – вспоминает его брат Жан, до сих пор не отошедший от удивления. Об этом блиц-вояже, одновременно пораженный и сбитый с толку, Феликс напишет в дневнике: «От поездки в Китай у меня осталось ощущение сновидения. Где я был? С кем? Кого я там изображал?»120 Благодаря своему участию в деятельности Ассоциации французско-китайской дружбы Гваттари знакомится с историком-синологом Жаном Шено, который тогда налаживал связи между французскими интеллектуалами и активистами Китайской коммунистической партии.

Переориентировав свою политическую работу на «философскую ячейку» компартии в Сорбонне, Гваттари предлагает Дени Берже, активисту PCI и члену ее партийного бюро, после XX съезда КПСС в 1956 году начать выпускать ротапринтный бюллетень Tribune de discussion. Стратегия внедрения достигла своих пределов: желание высказаться все настоятельнее требует выхода. Конъюнктура доклада Хрущева благоприятствует постановке некоторых вопросов, но время предложить альтернативную политическую организацию еще не пришло. Поэтому нужно задавать вопросы и поощрять дебаты. По настоянию Феликса в PCI, тогда еще крошечную группу, насчитывавшую всего 80 членов, вступают среди прочих будущие антропологи Люсьен Себаг, Мишель Картри и Альфред Адлер, а также Филиппа Жирар и Анн Джаннини Монне (из семьи Жана Монне, «отца-основателя Европы»). Влияние Tribune de discussion очень скоро выходит за пределы Сорбонны, и издание заручается поддержкой двух знаменитых интеллектуалов: Франсуа Шатле и Анри Лефевра. Даже Жан-Поль Сартр выражает поддержку этому проекту и фигурирует в списке его спонсоров под именем ХК («Хайдеггер-Кьеркегор») вплоть до 1958 года, когда он отступится, мотивируя это тем, что, так как Франция стоит на пороге фашизма, нужно организовать единый фронт с Французской компартией.

Осенью 1956 года, когда советские войска вошли в Венгрию, потребность в критике внутри коммунистического движения начинает ощущаться еще сильнее. Группа Tribune de discussion сближается с другим небольшим кружком интеллектуалов-коммунистов, издававших бюллетень «Искра» (L’Étincelle). Среди них есть несколько известных интеллектуалов: философ Виктор Ледюк, Жан-Поль Вернан, Ив Кашен (племянник основателя Французской компартии Марселя Кашена), Жан Брюа, Анатоль Копп, а также очень активное ядро во главе с Жераром Спитзером, активно работающее в 11-м округе Парижа. Спитзер вступил в организацию «Вольные стрелки и партизаны» в 1943 году, когда ему было 15 лет, и состоит во Французской компартии со времени Освобождения. Их всех объединяет радикальная критика сталинизма и Французской компартии за недостаточно активную борьбу против войны в Алжире. В частности, они изобличают закон о специальных полномочиях. 12 марта 1956 года генеральный секретарь Французской секции рабочего Интернационала Ги Молле, ставший президентом Совета после успеха социалистов на парламентских выборах, решает провести голосование по проекту закона о «специальных полномочиях» армии, который предоставляет ей большую свободу действий. За этот закон проголосовало большинство парламентских фракций, в том числе коммунисты. На заводе Hispano мгновенно вспыхивают протесты против решения отправлять призывников на войну в Алжире. Первая демонстрация протеста была организована Раймоном Пети, Роже Панаже, Раймоном Левилдье и Бриветт Бюканан и закончилась стычками с силами правопорядка в Буа-Коломб, наутро попав на первую полосу L’Humanité. Ассоциация двух групп продлилась недолго, поскольку аппарат Французской коммунистической партии быстро разоблачил ее как троцкистскую группировку. Большинство членов L’Étincelle испугались и вернулись в ряды компартии, кроме группы Спитзера (Симон Блюменталь, Поль Кальвес), которая продолжила деятельность вместе с бывшими членами Tribune de discussion.

Из этой перегруппировки сил вырастает новое ротапринтное издание, Bulletin de l’opposition, переименованное в январе 1958 года в La Voie communiste. Дени Берже, член бюро PCI, борется с Пьером Франком, чтобы заставить его признать эту объединенную газету и чтобы та была не просто внутренним органом, но и продавалась в киосках. Но ему не удается убедить руководство PCI: «Меня исключили. Я состоял в партии с 1950 года»121. Раймон Пети и Гваттари решают выйти из партии. Вместе с La Voie communiste на периферии троцкизма появилось не просто издание, но небольшая организация. Его первый номер ставит вопрос: «Кто мы такие? Чего хотим? Ответ: «Найти коммунистический путь для нашей страны»122. Для La Voie communiste, рожденной в самый разгар протестов против войны в Алжире, до 1962 года это будет главное поле борьбы: «Сначала Алжир!»123 – провозглашается в третьем номере газеты, когда алжирский кризис потрясает основы Четвертой республики.

Руководящее ядро собирается раз в неделю. Гваттари активно пишет статьи в газету под псевдонимом Клод Арьё. В феврале 1961 года он вместе с Клодом Девилем и Жаном Лабром берет интервью у Сартра124, и в начале 1960-х годов намеревается критически исследовать эволюцию Французской компартии. Он посвящает много материалов подготовке и проведению XVI съезда, который выступил против верности сталинизму. В газете много говорится о группе Hispano, но она фигурирует под именем «Группа Симка» (Simca), чтобы не афишировать подрывную работу против сталинистского аппарата. Гваттари обеспечивает выживание издания, поскольку большая часть финансирования поступает из руководимой им клиники Ла Борд125. В атмосфере мобилизации против войны в Алжире La Voie communiste очень быстро заручилась множеством важных контактов, около двухсот или трехсот: «Это соответствовало тому, как Феликс понимал работу. Людей приводят не на программу, с ними работают. Деятельность, которой он занимался в Ла Борд, напрямую ему помогла, и он начал осмыслять ее теоретически»126. Речь шла о том, чтобы создать не сектантскую группу или классическую партию, а организацию, построенную по модели «Молодежной группы Hispano».

Трое руководителей La Voie communiste, Дени Берже, Жерар Спитзер и Роже Рей, занимаются подпольной работой, обеспечивая поддержку борьбе за независимость Алжира. Как главный редактор издания, Спитзер в конце 1959 года был обвинен в посягательстве на государственную безопасность. 27 февраля он объявил в тюрьме голодовку и продолжал ее до 20 марта 1960 года. Его освободят только 18 месяцев спустя в результате широкой кампании в его поддержку, устроенной газетой, где был образован комитет под председательством Эли Блонкура127. Дени Берже, в свою очередь, специализируется на организации побегов. Когда 5 декабря 1958 года его задержало Управление по территориальной безопасности, он просидел в тюрьме десять дней – именно там он узнал о своем исключении из PCI. Позднее, в феврале 1961 года, ему удается организовать побег шести женщин, принадлежавших к сети помощи Фронта национального освобождения, из парижской тюрьмы Ла-Рокет. В период с 1958 года по февраль 1965-го La Voie communiste выпустила 49 номеров, получив довольно широкую аудиторию для издания, не пользующегося никакой институциональной поддержкой. La Voie communiste сразу же поддержала «Манифест 121 о праве на неподчинение во время войны в Алжире»; как только он вышел, ее тираж был тут же арестован128.

Два полюса La Voie communiste составляют Hispano (рабочие) и Сорбонна (студенты). Гваттари курсирует между двумя этими полюсами и успешно вербует Мишеля Картри, с которым он познакомился на подготовительных курсах в июне 1952 года. С первых же встреч между ними завязалась дружба. Мишель Картри вскоре оказывается рядом с Гваттари в группе компартии на философском факультете, которая собирается на улице Контрэскарп: «Феликс посвятил нас в троцкизм»129. Они раскладывают Tribune de discussion по почтовым ящикам своих товарищей, пишут под псевдонимами и раздражают некоторых ортодоксальных активистов партии, шокированных присутствием в их рядах предателей дела пролетариата: «На одном из собраний партийной ячейки философского факультета кто-то бросил: „Среди нас есть мерзавцы“. Это сказал один из моих лучших друзей»130. Однако, начав свою деятельность в Tribune de discussion, Мишель Картри ничего не знает о том, что Феликс – член троцкистской организации. Только после этого первого опыта Феликс просит его и Люсьена Себага сделать еще один шаг и вступить в IV Интернационал. В 1958 году, после того как они выступили во дворе Сорбонны на митинге против закона о специальных полномочиях, Люсьена Себага, Мишеля Картри и Филиппа Жирара исключили из Союза студентов-коммунистов (UEC).

Мишель Картри разделяет со своим другом по лицею Кондорсе Альфредом Адлером любовь к Сартру: «Я бы и босиком по снегу пошел покупать свежий номер Les Temps modernes»131. Сближение Сартра с коммунистами заставляет Альфреда Адлера вместе с Мишелем Картри, Пьером Кластром и Люсьеном Себагом вступить в 1953 году в компартию. Именно Гваттари побуждает Адлера дистанцироваться от Сартра, рассказав ему о текстах Лакана: «С этого момента начался мой переворот»132. Но Адлер по-прежнему считает себя коммунистом: «У меня разве что дома не было портрета Сталина»133. Перемены начинаются в 1956 году: Альфред Адлер с товарищами затевает La Voie communiste, где он также встречает будущих писателей Пьера Паше и Мишеля Бютеля, а также других студентов Сорбонны, входящих в «шайку» Гваттари. Среди известных новобранцев – брат Даниэля Кон-Бендита, Габи, который тоже учится на философском факультете в 1956 году.

Приятель Габи Кон-Бендита и Пьера Паше, Клод Вивьен – в 1956 году самый младший член группы философского факультета: «Это самая необыкновенная группа, какую я только встречал в жизни»134. Он участвует во всех дискуссиях и в коллективной жизни ячейки, которая в этот период обороняется в Латинском квартале от фашистских группировок, и, естественно, выходит на протестные демонстрации против войны в Алжире. Гваттари применяет к Клоду Вивьену испытанный метод, чтобы заставить его порвать со сталинизмом. Он приглашает его на выходные в Ла Борд: «Это важнейшее событие в моей жизни. Я встретил сумасшедших, и они не так уж отличались от меня самого»135. Как и многие другие, Клод Вивьен, приехав на пару дней, поселяется в Ла Борд, где будет работать смотрителем, продолжая учебу на философском факультете и политическую деятельность. Он участвует в оппозиционной работе вместе с Tribune de discussion. Феликс дает ему почитать Троцкого и побуждает вступить в IV Интернационал. Когда в 1956 году Французская коммунистическая партия распустила ячейку философского факультета и создала UEC, он был секретарем распущенной ячейки. Вивьен вступает в La Voie communiste вместе с Гваттари, Жераром Спитзером, которого он глубоко уважает136, с Дени Берже и будущим адвокатом Симоном Блюменталем.

До 1962 года La Voie communiste выступает эффективным рычагом в борьбе против преступлений, совершаемых в колониальной войне в Алжире, но после заключения Эвианских соглашений наступает время застоя. Кое-какие всплески политической активности еще случаются: в помещении на улице Жоффруа-Сент-Илер собирается Революционная социалистическая партия Алжира под руководством Мухаммеда Будиафа, поддерживающего контакты с La Voie communiste; Гваттари считает себя близким к нему137. Но очень скоро начинается распад, а затем в 1965 году группа исчезает. Нужно сказать, что некоторые переключились на маоизм под влиянием Симона Блюменталя и Бенни Леви, тогда как другие поют осанны первому президенту Алжира Ахмеду бен Белле. В 1961 году в La Voie communiste можно прочесть тезисы китайских коммунистов о «мирном сосуществовании»138, но по-настоящему маоистскую окраску газета начинает принимать уже после войны в Алжире в 1963 году. Так, она публикует политическую программу из 25 пунктов, представленную руководством Компартии Китая139.

Такая эволюция не нравится Гваттари. В своих статьях 1964 года он занимается критическим изучением советского режима и, чувствуя, что все больше отдаляется от политической ориентации газеты, в итоге резко рвет с ней: «Я вдруг разом со всеми разорвал. В 1964-м мне все это надоело»140. Этого ему не простят, особенно Жерар Спитзер, упрекавший Гваттари в том, что тот перекрыл финансирование La Voie communiste. Так будет и в дальнейшем: как только Гваттари чувствует, что институция начинает работать вхолостую, живя за счет своего накопленного культурного капитала, он будет без колебаний играть на опережение и разрушать ее, чтобы найти новые возможности в другом месте. В 1964 году свежую струю сулит студенческое движение, переживающее радикализацию.

Феликс: лаканианец первого призыва

В 1950-е годы, помимо репутации политического активиста, Гваттари становится известен и как специалист по Лакану. В Сорбонне он вызывает живейший интерес, так как известно, что у него можно взять почитать неопубликованные тексты Лакана. Он пользуется уважением как теоретик, способный представить новичкам эту темную теорию и в то же время имеющий реальную практику в мире безумия, руководя клиникой в Ла Борд: «В Сорбонне в то время меня назвали „Лаканом“. Я всех им доставал»141.

В этом отношении знакомство Гваттари с Жаном Ури было судьбоносным событием. В 1945 году, по воспоминаниям, совсем еще юный Феликс, которому не было и пятнадцати, учился у Фернана Ури, часто устраивавшего встречи на молодежных турбазах. Именно в такой обстановке брат Фернана Жан, которому исполнился 21 год, знакомится с Феликсом в Ла-Гаренн-Коломб, где они оба живут. Когда Жан Ури уезжает в Сент-Альбан, знакомство с Феликсом на время прерывается. Фернан, в свою очередь, несколько обескуражен душевным разбродом, в котором пребывает Феликс, и в декабре 1950 года советует тому обратиться к его брату-психиатру. Жан тогда работал в клинике Сомери в департаменте Луар и Шер: «Фернан сказал мне тогда: „Только смотри не разбей его на кусочки“. Но я для этого ему был совершенно не нужен, он с этим и сам прекрасно справлялся»142. В этот период Гваттари изучает фармацевтику, которая наводит на него страшную тоску, зато психиатрия, которой занимается Ури, его совершенно захватывает.

В декабре 1950 года Жан Ури настоятельно советует ему почитать Лакана и даже просит держать его самого, Ури, в курсе его последних исследований, поскольку из-за загруженности работой в клинике он не может ездить на лекции в Париж. Жан Ури старше Феликса Гваттари на шесть лет и играет для него роль наставника, нового заместителя отсутствующей отцовской фигуры. В 1952 году Гваттари описывает в дневнике то, что он называет «Линией ЖУ» (Жан Ури): «Никакой защиты, всё допускать, пока нет конкретных травм (ударов и ран). Для этого нужны молчание и слабая эмоциональность. Быть проще»143. В 26 лет Жан Ури уже психиатр-экспериментатор. Из их бесконечных разговоров рождаются некоторые советы по профессиональной ориентации. Жан поддерживает желание Феликса бросить фармацевтику и пойти учиться на философский факультет. Он советует ему, что почитать: помимо Лакана – Сартра, Мерло-Понти. Это говорит о том, какую важную роль Жан Ури сыграл в жизни Гваттари и насколько важны были их отношения. В значительной мере это объясняет, как удалось образовать столь устойчивую «двухголовую» машину, позднее составленную ими в Ла Борд, на долю которой выпадет немало испытаний. Гваттари на мопеде мотается из Парижа в клинику Жана Ури в Сомери и обратно: «Мы спорили целыми ночами, у споров был живописный аспект в виде тестов Роршаха. Придумывали конкретную музыку, записывали пение птиц или играли в игру, которую теперь называют „мята с водой“: берешь объекты и составляешь о них фразы, чтобы создать новый синтаксис»144.

Благодаря Ури Гваттари также гораздо раньше остальных интеллектуалов открывает тексты Лакана о «стадии зеркала», «агрессивности» и семье. Они производят на него такое сильное впечатление, что он почти заучивает их наизусть и в 1951–1952 годах декламирует их любому желающему. В 1953 году Гваттари присутствует в Коллеже философии на улице Ренн на лекции Лакана о Гёте. Этот человек его мгновенно очаровывает. В 1954 году Лакан приглашает его на свой семинар в больнице Святой Анны. Народу там еще очень мало: «Я был первым человеком, который не был психиатром или врачом»145, присутствовавшим на этом семинаре, который пока еще не вошел в моду в Париже. В этот же период Гваттари открывает область, которую будет позднее изучать с особой интенсивностью, – область языка. 1953 год – это также год знаменитой Римской речи, в которой Лакан заявил о победе лингвистических методов в психоанализе. Но Лакан не единственный, кто вводит его в эту сферу: «Впервые я задаюсь проблемой языка. Для меня она стала вопросом, начиная с Лакана и его филиппик против Блонделя. Начиная с Изара и его беззаветной любви к поэзии. Начиная с Рудана, которому я объяснил, что только сейчас начинаю понимать его проект. Нет мышления без воплощения в языке»146.

Наряду с интересом к тому, как функционирует язык, в период моды на лингвистику у него также возникает желание выразить себя, писать, которое станет повторяющейся темой, преследующей его всю его жизнь. 1 сентября 1953 года он записывает в дневнике заглавными буквами: «ХОЧУ НАПИСАТЬ КНИГУ», – а в конце месяца задается вопросом, что это могла бы быть за книга:

Писать! Я хочу писать. Это становится жгучей потребностью. Но что писать? Может быть, сначала о моих проблемах с письмом. Мог бы я писать философскую литературу? Например, написать о смерти? Но я ничего не читал. И так всегда – я ничего ни о чем не читал. Воспоминания детства? Но они не приходят по указке. Над ними нужно работать. ВЫКОПАТЬ первую яму. Это предполагает поэтическое углубление ситуации. Если исключить поэзию и философию, остается выбор между романом и дневником. Первый меня пугает, второй наводит скуку. Нельзя ли писать изо дня в день роман обо мне, Мишлин, ЖУ. «Идеальная девушка» и т. п.? Что-то, в чем бы передались и кристаллизировались мои увлечения. Написать книгу – великий миф моей юности147.

Гваттари тогда говорил на «лакановском языке». Он пишет своему гуру, тот отвечает и приглашает его на встречи, дискуссии. Наконец, Гваттари ложится к нему на кушетку, опередив весь Ла Борд, платит по 50 франков за сеанс, немалую сумму по тем временам. Переубедив Клода Вивьена и устроив его в Ла Борд, он в 1956 году приводит его на семинар в больницу Святой Анны: «Там я по-настоящему впечатлился, потому что услышал человека, резко отличавшегося от известных мне профессоров Сорбонны, которые были не последние люди: Владимир Янкелевич, Жан Валь, Фердинан Алкье. Я был совершенно покорен, и Феликс отправил меня на анализ к Лакану»148. В 1954 году почти вся интеллектуальная деятельность Гваттари сосредоточена вокруг Лакана: «Философ ли я? Или я только студент философского факультета? Моя деятельность в последнее время носят на себе лишь один философский отпечаток: лекции Лакана»149.

В его записях появляется тема, которую Гваттари систематизирует только позднее, но которая встречается в лекциях Лакана уже в конце 1954 – начале 1955 года, понятие машины: «Субъект как индивид-машина имеет бессознательные проявления, которые могут быть конкретизированы только при помощи специального лечения»150; «Декарт: машина – это часовой механизм. Эти машины в фундаментальном отношении очень человечны (Арагон восхваляет часы)…»151; «Если машина инкорпорирует деградировавшие формы знания, например, демона Максвелла, она сотворит чудо. Это поможет обратить вспять энтропию»152. Машинная тематика, противопоставляемая структуре, позднее станет одной из любимых у Гваттари, а затем и у «пары» Делёз – Гваттар153.

Глава 2
Ла Борд: между мифом и реальностью

Легендарный замок Ла Борд дал приют особой психиатрической клинике, в которой с безумием обращались совсем не так, как в других местах. Со временем Ла Борд превратилась в осуществившуюся утопию: движение снова и снова испытывает в ней себя. Брешь, пробитая в традиции отгораживания от мира безумия, эксперимент, который проводится в самом сердце региона Солонь, в департаменте Луар и Шер, словно восстанавливает связи с другими, доклиническими способами общения с сумасшедшими, существовавшими, когда не проводилось различия между безумцами и нормальными людьми, между нормой и патологией. В то же время этот опыт не отрицает необходимости применения лекарственных препаратов для лечения психотического бреда.

Совершенно отдельный мир, корабль Ла Борд пускается в плавание на просторах обширного парка площадью 18 гектаров, в центре которого возвышается столетний замок, где в начале этой авантюры разместилась клиника с ее кабинетами, кухней, гостиными, процедурной, бельевой и спальнями на этажах. Вокруг замка располагается несколько павильонов, также входящих в его орбиту. Чуть в стороне теплица, огород, а еще дальше в лесу – конюшня с манежем, курятник, свинарник. Рядом с замком стоит столетний кедр, который позднее уничтожит гроза, а еще дальше обширное болото напоминает о том, что дело происходит в Солони. Поблизости есть зал на сто человек и небольшая часовня, переделанная в библиотеку. Именно здесь, в коммуне Кур-Шеверни, в регионе Центр, неподалеку от Шамбора и в 15 километрах от Блуа, обрел форму этот коллективный опыт, направленный на то, чтобы переделать мир, при этом держась в стороне от его потрясений154.

Преемственность с институциональной психотерапией

У истоков этого особого мира стоит закон первой половины XIX века, определивший в 1838 году статус «публичных учреждений для душевнобольных». Его можно рассматривать в качестве ключевого элемента политики, которая приведет к заточению душевнобольных и предоставит неограниченную власть психиатрам. Но в то же время его можно счесть формой защиты от произвола: «Закон 1838 года был законом, который при правильном применении позволял защитить человека одновременно и от семьи, и от злоупотреблений административных властей»155.

Центр обновления психиатрии, расположенный в Сент-Альбане в Лозере и основанный в 1921 году доктором Тиссо, стоит у истоков лечебницы Ла Борд. В этой лечебнице особого типа кристаллизировалось радикальное изменение психиатрической практики после Второй мировой войны, и этому способствовало ее уединенное расположение. Для несогласных Сент-Альбан станет любимым местом, поскольку во время войны лечебница принимала в своих стенах целую сеть членов Сопротивления. Сюда приезжали активисты Сопротивления, диссиденты, среди которых были и выдающиеся интеллектуалы. После реформы Пьера Балве, приравнявшей младший медицинский персонал к врачам, произошла гуманизация всей работы лечебниц. Люсьен Боннафе, новый директор клиники, назначенный в 1942 году, коммунист и глава партизанского подполья Лозера, разрешает больным выходить за пределы лечебницы и общаться с местным населением.

Появление в 1939 году яркой личности – Франсуа Тоскейеса – пошатнуло старые обычаи. Этот каталонский психиатр был начальником психиатрической службы испанской республиканской армии. Член партии POUM (троцкистская Рабочая партия марксистского единства), он бежал из франкистской Испании, перешел Пиренеи и в итоге оказался в лагере испанских беженцев в Сетфоне. Узнав от другого каталонского психиатра, Ангелса Вивеса, что Тоскейес находится в этом лагере, Поль Балве, хорошо знакомый с репутацией этого «красного психиатра», отправляется туда и привозит его в клинику в Сент-Альбане, чтобы тот поделился своим опытом и получил возможность осуществить свои идеи.

Тоскейес начал изучать психиатрию в 16 лет. Когда испанские республиканцы должны были выступить против pronuncia-miento156 генерала Франко, ему было 24 и он уже четыре года работал врачом-психиатром в институте Пере Мата в Реусе. Он рано принял участие в новаторских экспериментах Государственной больницы Каталонии и там научился у профессора Миры-и-Лопеса оригинальной организации здравоохранения, вдохновленной немецкой психиатрией. Тоскейес пронес через границу книгу, для которой позднее закажет перевод на французский. Это была книга немца Германа Зимона, в которой тот рассказывал о своем пребывании в клинике Гютерсло и утверждал, что институт психиатрической лечебницы нуждается в лечении не меньше, чем больные, и что для этого необходимо поощрять трудовую деятельность и творчество всего больничного сообщества157.

Тоскейесу с его авангардистскими взглядами подходит больница Сент-Альбана с царившей в ней во время войны атмосферой бурной интеллектуальной деятельности. Все психиатры принадлежали более или менее к одному поколению, им всем было меньше тридцати, и они хотели изобрести мир заново. Тоскейес, предложивший создать в лечебнице Сент-Альбан Клуб больных, быстро находит себя в интенсивной коллективной работе, которая приведет к созданию научного объединения Общество Жеводана: «Готовя светлое будущее, мы говорили о психиатрии, критически пересматривали основные концепции и типологию возможных действий»158. В 1952 году, когда дела заставили Боннафе вернуться в Париж, Тоскейес становится главным врачом лечебницы.

Общий контекст Сопротивления, оружие, сбрасываемое с самолетов, партизаны, которых прячут, связь с местным населением: все это делает Сент-Альбан открытым учреждением, которое сотрудничает с крестьянами и местными жандармами и практикует то, что в Обществе Жеводана называли «геопсихиатрией», то есть встраивает психиатрическую деятельность в местные традиции. Поскольку дело происходит в горах, принято посещать больных и вести медицинское наблюдение после выписки на дому.

У лечебницы были настолько тесные отношения с Сопротивлением, что набор медицинского персонала производился исходя из интересов местной подпольной сети. Этой деятельностью руководит директор Люсьен Боннафе. Он принимает Поля Элюара, который устраивает в Сент-Альбане подпольную типографию, а также важных координаторов Сопротивления, таких как Жорж Садуль или Гастон Бэссетт. Он встречается с философом Жоржем Кангилемом, который учился курсом младше него на медицинском факультете в Тулузе и на тот момент был помощником комиссара Республики в Клермон-Ферране: «Все это сыграло очень важную роль в истории Сент-Альбана: его связь с войной, со всевозможными движениями, возникшими во время войны: местное Сопротивление, партизаны Оверни, гора Муше, интеллектуальное сопротивление, подпольная типография»159. Этот опыт сыграет важнейшую роль, когда откроется Ла Борд. По мнению Жана Ури, он стал «горнилом», «матрицей»160.

Сразу после войны множество юных интернов выбирают Сент-Альбан. В сентябре 1947 года туда приезжает Жан Ури вместе с новым поколением, которому предстоит профессионально сформироваться в этой школе161. Он сразу устанавливает контакт с Тоскейесом. У Ури есть проект, придуманный им еще в 18 лет, в 1942 году: создать коллективную рабочую группу анархистского толка. Как и на Гваттари, на него сильное влияние оказал опыт жизни в пригороде Ла-Гаренн-Коломб, сеть турбаз для юношества, молодежные движения, активизировавшиеся после Освобождения. Жан Ури родился в 1924 году, он выходец из народа: его отец работал полировщиком на заводе Hispano-Suiza, крупном и престижном предприятии в Ла-Гаренн-Коломб.

В Сент-Альбан Жан Ури приехал с текстом выступления Лакана в мае 1947 года. Лакан будет для него главным теоретическим ориентиром на протяжении всей его психиатрической деятельности. Психиатр Ажуриагерра вместе со своим коллегой Жоржем Домезоном и социологом Жоржем Гюсдорфом организовал на улице Ульм серию выступлений в продолжение конгресса 1946 года в Бонвале, на котором Лакан развил свои идеи о каузальности в психике: «Передо мной прошло множество докладчиков, но в мае я услышал одного типа и сказал себе: „Наконец-то умный человек“. Это был Лакан; и я не изменил своего мнения»162. Эта конференция решила его судьбу. До того момента он колебался между изучением физики-химии и психиатрией: голос/путь Лакана все для него решил. Но личный контакт с мэтром удалось установить не сразу: «Только в октябре 1953 года я сумел попасть к нему в анализ, и он продолжался до 1980 года: 27 лет! По два сеанса в неделю, потому что я был неизлечим»163. Итак, Жан Ури становится участником лакановской авантюры: раскол в 1953 году, основание Парижской школы фрейдизма в 1964-м. Четыре года он будет работать в аттестационной комиссии вместе с Лаканом, Сержем Леклером и Мустафой Сафуаном.

Новый строитель: Жан Ури

Жан Ури остается в Сент-Альбане до 1949 года, когда его позвали заменить в Сомери друга Тоскейеса – Соланеса, уехавшего в больницу в Каракасе. Итак, планировалось, что Ури приедет в Луар и Шер не более чем на месяц, но в результате он поселяется там надолго, до 1953 года. Замок Сомери, построенный в XVII веке, стал пристанищем для единственной психиатрической лечебницы в департаменте. Эта частная клиника «практически больше не работала, в ней была всего дюжина коек»164. Именно в Сомери в клинике Ла Сурс формируется будущая команда Ла Борд: «В определенном смысле 1950–1953 годы, период клиники Ла Сурс, – это вершина в истории Ла Борд»165.

Внутри этого микрокосма, количество больных в котором очень невелико, устанавливается стиль коллективной жизни: «Речь шла о довольно сплоченной группе, члены которой знали друг друга по движению молодежных турбаз или были родом из того же пригорода, что и Ури, Ла-Гаренн-Коломб, а к ним присоединилось некоторое число друзей»166 Туда приезжают на побывку все, кто был связан с Ури: помогают с лечением и с развлечениями во время долгих уик-эндов или каникул, становятся настоящим племенем: «Сомери – период, который я называл периодом „изоляции“»167. В Сомери Ури придумывает свою психиатрическую практику, продолжающую линию Сент-Альбана: «Психиатрия без подобной артикуляции – надувательство. Тоскейес говорил о полицентричной гетерогенности и в то же время о трансдисциплинарности. Нельзя никого лечить, не учитывая его работу, детство, материальное положение»168. Когда владельцы клиники сообщают, что собираются вернуть ее себе, и не соглашаются ни на какие компромиссы, Ури решает перенести свой эксперимент в другое место.

Ури удалось создать структуру на приблизительно сорок койко-мест, но из-за изолированности в Сомери, где он был единственным официальным лицом по вопросам психиатрии на весь департамент, у него возникло сильное желание уехать и организовать собственную клинику. Случай представился в апреле 1953 года, когда Ури узнал, что в десятке километров от Сомери выставлен на продажу замок Ла Борд. Он покупает его и забирает с собой почти всех больных из Сомери и восемь человек медперсонала. Замок был в таком состоянии, что покупателя на него не нашлось бы. Жить можно было только на первом этаже, вокруг несколько строений стояли в руинах. Место было крайне уединенным, поскольку ближайшая деревня находилась в четырех километрах, а ближайший город – в тринадцати. Этот новый проект сразу же получает признание в среде психиатров: в 1954 году психиатры Луи Ле Гийян, Эвелин Кестемберг и Жорж Домезон приезжают на дискуссии с Ури и направляют к нему своих больных.

С созданием Ла Борд начинается новое революционное приключение. Тот, кто придумал клинику, в шутку даровал ей конституцию, датированную «годом I», вступившую в действие с момента открытия лечебницы в апреле 1953 года. Эта хартия устанавливает общий принцип трудового коллектива как терапевтической группы в соответствии с тремя организационными началами. Демократический централизм обеспечивает верховенство руководящей группы и соответствует марксистско-ленинскому принципу, который все еще был в моде в год смерти «отца народов». Второй принцип, отсутствие устойчивых статусов, соответствует коммунистической утопии, в которой каждый должен быть готов переключаться с физического труда на интеллектуальный и обратно: любого в клинике могут попросить сменить лечебную деятельность на работу по хозяйству, руководство занятиями в кружках или подготовку спектаклей. Налажена система ротации задач. Третий принцип, антибюрократический, определяет коллективную организацию, в которой все становится общим – ответственность, задачи и зарплаты. Эта программа еще не получила названия «институциональной психотерапии», но в ней уже можно заметить основные мотивы этого новаторского движения: «Открытые, незамкнутые пространства, свобода передвижения, критика профессиональных ролей и квалификаций, пластичность институтов, потребность в терапевтическом клубе для больных»169.

Высокопарный текст иронически представляет эту ориентацию: «Онтология для недедуктивной феноменологии» с легкомысленным подзаголовком «Мята с водой». Речь о том, чтобы занять творческую позицию на еще не проторенном пути, задействовать случай и спонтанность, как в теориях сюрреалистов. Ури вспоминает в этой связи о влиянии Лакана, а также Франсиса Понжа: «Исказить объект – это подход Франсиса Понжа. Выявить в нем то, что Лакан называет Вещью. Здесь мы соприкасаемся с определенной поверхностью, с определенной семантикой, которая напрямую связывается с лечением психотиков»170.

С самого начала Ури, помимо любви к обязанностям психиатра, демонстрирует большой интерес к творчеству – он посвятил этому свою диссертацию. Проводя связь между творчеством и безумием, он хочет оспорить идею, что в безумии есть только негативность: «Я представлял творчество как своего рода биологическую защиту: попытку восстановления мира, функциональную компенсацию»171. В диссертации Ури устанавливает связь между расколом, вызванным у психотика психическим нарушением, и производством себя: «Бред сам по себе продуктивен. […] Я уже говорил об эстетическом „конатусе“»172.

Ури заявит, что нельзя путать клинику с «обувной фабрикой». Группа врачей Ла Борд должна избавиться от функционализма с его разделением обязанностей, специализациями и иерархиями. Он не хочет повторения того, что происходит в классических психиатрических клиниках, где работают эрготерапевты и социотерапевты, замкнувшиеся в своей специальности и отрезанные ото всех остальных. Революция должна стать перманентной, как и рефлексия, которая шаг за шагом следует за практическими инициативами, чтобы оценивать их возможную продуктивность.

Один из самых деликатных вопросов касается распределения денежного вознаграждения за работу, выполняемую в лечебнице. Поначалу был установлен очень сложный принцип определения размера заработной платы на основе временного коэффициента, выводившегося из оценки тяжести выполняемого задания и его терапевтического потенциала. С момента создания Ла Борд Ури организует по образцу Сент-Альбана «клуб клиники»: «Первым делом доктор Оден [речь идет о Жане Ури] нашел место со стульями и столом, за которым можно было продавать мыло или ручки, играть в карты или читать журналы»173. Как и в Сент-Альбане, цель была в том, чтобы создать социальное пространство, не связанное иерархическими властными отношениями, место общения врачей, больных, медсестер, санитаров и обслуживающего персонала. Этот клуб занимает не какое-то маргинальное место в жизни клиники. Ему отводится самый центр замка, большая гостиная на первом этаже и прилегающая к ней маленькая гостиная. Там открывается бар, в котором можно купить безалкогольные напитки, табак. Раз в две недели там проходит генеральная ассамблея, на которой выбирается руководящее бюро и его президент. Если поначалу в бюро заседают только инструкторы без участия больных, в дальнейшем ситуация изменится, когда выяснится, что многие больные способны брать на себя административную ответственность. Эта активная общественная жизнь поддерживается в Ла Борд за счет множества самых разных комитетов и собраний. Комитет «Пилотного клуба мастерских», выпускающий газету «Молния Ла Борд», организует кружки по выжиганию, хоровому пению, кукольный театр и т. д. Он следит также за финансами и имеет финансовую автономию: «Таким образом организуется формальная демократическая структура представительства пациентов»174. Чтобы вовлечь всех членов персонала в отношения с больными, через семь месяцев после создания клиники принимается решение создать комиссию по меню: убрать из кухни повара и, наоборот, привлечь как можно большее число людей к приготовлению пищи – все это должно разрушить барьеры, преодолеть специализацию и запустить динамику гомогенизации группы.

Эта волюнтаристская политика порой встречается в штыки, поскольку вступает в противоречие с принципом специализации каждого сотрудника. Подобные творческие конфликты должны постоянно привлекать внимание к различиям; здесь психоз каждый раз по-новому подвергает испытанию рациональную логику. Общение, организованное в Ла Борд, стремится вывести индивидов из изоляции, избавить их от танатоидных искушений, вырвать их из компульсивного повторения путем беспрестанного создания все новых и новых групп-субъектов. Своей целью это практическое применение принципов институциональной психотерапии ставит не столько создавать отношения, сколько «развивать новые формы субъективности»175.

Феликс Гваттари держит Жана Ури в курсе своей политической деятельности и особенно семинара Лакана, который он посещает регулярно с 1950-х годов. Когда его пригласили в Ла Борд, Феликс поселился там в 1955 году вместе со своей подругой Мишлин Као. Разделение обязанностей между двумя друзьями несколько меняется. Хотя Гваттари по-прежнему хочет заниматься поддержанием связей с внешним миром, ему также поручается руководство терапевтическим клубом клиники и организация работы. С приездом Гваттари Ла Борд быстро становится «двухголовой машиной». Эта пара друзей поможет клинике пережить все испытания и поддержать репутацию заведения, сознательно порождающего неустойчивость, чтобы расшатывать свое основание и сохранять восприимчивость к инновациям.

Гваттари больше увлечен интеллектуальной новизной, воплотившейся в опыте Ла Борд, чем миром психозов: «Очень странно, но меня совершенно не интересовал мир безумия»176. А вот деятельность организатора и заводилы прекрасно подходит политическому активисту: «У меня был довольно негибкий активистский стиль в работе с сотрудниками, которых удивило введение трудовой дисциплины, собраний, контроля за выполнением заданий»177. Повседневная жизнь в клинике была непростой. До появления нейролептиков и медикаментозного лечения конфликты с больными могли доходить до драки, и нередко можно было получить кофеваркой или еще какой-нибудь посудиной по голове.

Гваттари, уже тогда заправский предводитель, берется за дело решительно и использует навыки дзюдоиста для подавления любых поползновений к насилию. Сотрудникам создают возможности для высказывания своих проблем и забот, и диалог позволяет разрешать споры и обеспечивать гладкое функционирование клиники. Гваттари пристально следит за некоторыми больными и активно вмешивается в их жизнь, особенно тех, кто хочет отлежаться в своих постелях. Он заставляет их выходить из комнаты и заниматься деятельностью согласно распорядку дня. На семинаре Лакана, который он регулярно посещает, и в Ла Борд Гваттари постепенно приобретает настоящий опыт психиатрической работы.

Гваттари смягчает свои методы, когда оказывается по другую сторону баррикад в качестве пациента. В 1957 году Ури послал его в Сент-Альбан к Тоскейесу, чтобы он отсиделся и не попал под призыв в армию и на Алжирскую войну. Здесь он почувствовал, сколь невыносимым может быть пребывание в лечебнице, когда авторитарный персонал держит тебя в ежовых рукавицах. В 1950-х годах в клинике ведутся дебаты о влиянии Сартра и его экзистенциалистских идей. Обсуждение с Ури отношений между врачами и младшим медицинским персоналом раскрывает это стремление к дефункционализации: «Итак, главная перспектива – исчезновение определенного числа ролей, стереотипов: нужно побыть сумасшедшим, так же как врачом или медбратом, чтобы начать поощрять человеческие отношения, не навязывающие автоматически определенные роли и стереотипы»178. В Ла Борд младший медицинский персонал и инструкторы не носят белых халатов и ничем не отличаются от больных. Ури иронично переворачивает устоявшиеся ценности, согласно которым интернализация больного носит окончательный характер. Он видит в больных постояльцев, которые приходят и уходят, тогда как медицинский корпус является стабильным элементом, укорененным и хроническим. С самого начала авантюры в Ла Борд и еще раньше, в Сент-Альбане, существовала гипотеза о том, что в речи сумасшедших сокрыта истина. Не фетишизируя бред, они ищут в сумасшедшем творческое начало, на которое должно быть обращено внимание врача, то, «что называлось трансцендентальным измерением безумца»179.

Гваттари очень быстро берет себе нескольких пациентов, например, Жака Бриера, который поступил в Ла Борд 29 января 1959 года. Гваттари берет его на индивидуальную психотерапию, которая продлится вплоть до его выписки в 1967 году. Гваттари применяет к Бриеру, страдающему от тревожно-фобического расстройства, сугубо классический подход: «Феликс Гваттари не разговаривал. Я ложился на кушетку. Он сидел сзади и молчал»180. Жак Бриер в течение четырех лет будет занимать должность президента и казначея генеральной ассамблеи пациентов. Он пользуется настоящей финансовой автономией, ведет бухгалтерский учет, распоряжается банковским счетом в Блуа, а также пользуется щедротами Гваттари, который дает ему деньги на покупку книг по металлургии, которой он увлекается; это пригодится позднее, когда он пойдет учиться в Консерваторию искусств и ремесел. Жак Бриер ошарашен скоростью Гваттари, которого один из его приятелей прозвал Speedy Guatt181. Когда у Бриера спрашивают, что ему дал Гваттари, он отвечает: «Он позволил мне жить. Он поощрял людей реализовывать их желания; меня он побудил заняться скульптурой»182.

Среди пациентов есть один, который особенно дорог Гваттари: великий артист, поэт и музыкант, который попал в Ла Борд в 1955 году и оставался там до самой смерти 30 мая 1999 года: Жак Бесс, 1921 года рождения. Он блестяще учился в школе и попал в подготовительный класс, изучал философию и в 1943 году стал музыкальным руководителем труппы Шарля Дюллена. После Освобождения он написал музыку к нескольким фильмам Ива Аллегре, Алена Рене, сочинил концерт для фортепиано. Но после того, как в 1950 году он в одиночку пешком вернулся из Алжира, его жизнь пошла под откос. Он сменяет одну за другой тюрьмы и психиатрические лечебницы, пока Ури и Гваттари не забирают его в Ла Борд. Они откроют перед ним страницы журнала Recherches, где публикуются некоторые из его текстов183.

У Жака Бесса регулярно возникает желание уехать из клиники и отправиться погулять по Парижу, он черпает в этих прогулках литературное вдохновение: «Механически возвращаясь к Сен-Жермен-де-Пре, какой данью Любви, которая не была бы данью крови, должны мы расплачиваться за необходимость всех наших прозаических актов пред лицом Неба, которое призывает нас, нелепейших из людей, к самому что ни на есть поэтическому из Альянсов!»184 Гваттари выдает ему 500 франков на прогулку, но Бесс пропивает всю сумму и заканчивает день в полиции. Приходится регулярно забирать его из психиатрической лечебницы Виль-Эврар.

Бесс активно участвует во всех культурных начинаниях Ла Борд. Его даже уговаривают написать небольшую пьесу, которую репетируют по мере написания; целиком она будет поставлена в клинике под названием «Экзотический Запад». В 2004 году режиссер, его друг Жак Баратье, регулярно навещавший Бесса в лечебнице, снял о нем прекрасный фильм: в нем Лоран Терзиефф играет роль Бесса, для которой сам Бесс написал большую часть реплик; например: «Не ищите за словами болезнь, ищите поэта»185.

Чтобы избежать опасности, с одной стороны, слишком больших групп, а с другой – парных отношений лишь между врачом и пациентом, в Ла Борд решают создавать небольшие объединения: «Так появилось шесть или семь групп со странными названиями. Например, после 1970 года возникла группа, называвшаяся „группа изгоев“»186. Затем в Ла Борд перешли к созданию базовых терапевтических единиц (бте), предназначенных задавать правильный масштаб, позволяющий модифицировать субъективное единство пациентов. Такие единицы, разные по численности и смешанные по составу, поскольку включают в себя и пациентов, и инструкторов, становятся прочными объединениями где-то по 15 человек, чьи общие решения – непреложный закон для их членов. БТЕ заменяет субъекта, помогая справиться с трудностями, которые испытывает индивид, ориентируя свое поведение и речь на какой-то центр. В конце концов эти группы начнут производить обратный эффект гиперсемейственности, так как эти образования обнаруживают тенденцию замыкаться на себя: «Мне вспоминается один больной, поступивший в 1971 году, которому сказали: „Ты пойдешь в такую-то БТЕ“. На следующий день он пришел ко мне и сказал: „У меня проблемы с семьей“. Я нашел денег, чтобы отослать его из лечебницы»187.

Нашествие «варваров»

После того, как Гваттари обосновался в Ла Борд, появились те, кого Ури окрестил «нашествием»: студенты-активисты, друзья Феликса, на время приезжающие в клинику, чтобы посмотреть на мир безумия. Роль этих «варваров», как называл их Ури, важна, поскольку клиника растет очень быстро – с 48 больных

в 1955 году до 90 в 1958-м. Эти «варвары» – выходцы из мира культуры и радикальной политики. Первыми приезжают философы из «шайки Феликса», почти все они в дальнейшем выберут гуманитарные науки: Люсьен Себаг, Мишель Картри, Альфред Адлер, Клод Вивьен и будущий психиатр Жинетт Мишо. «Варвары» встречаются с Феликсом в библиотеке Сорбонны, центре политической активности: если библиотекарь Ромё, человек энциклопедической эрудиции, приводит студентов-философов в политику через коммунистическую ангажированность, то для Гваттари дорога к обновлению политического активизма проходит через Ла Борд, к работе в которой он подключает свою «шайку».

Как только клиника Ла Борд была создана весной 1953 года, туда сразу же пригласили Мишеля Картри. «Мы жили в Ла Борд как в великой утопии. Вспоминаю, как Ури приезжал встречать нас на вокзал в Блуа. Мы всю ночь просидели у него в кабинете, комментируя „Дневник обольстителя“ Кьеркегора»188. Будущему антропологу поручают присматривать за одним подопечным Гваттари – молодым шизофреником, который пишет стихи, ведет дневник и посещает семинар Лакана. Время от времени Гваттари посылает его в Париж и рассчитывает, что друг Картри его примет.

Когда начинаются каникулы, «варвары» на время обосновываются в Ла Борд и принимают полноценное участие в деятельности клиники. Им поручают типографию и гончарные мастерские, они участвуют в собраниях, на которых вместе с больными присутствуют врачи и младший медицинский персонал: «Отказ относиться к безумию как к простой болезни и увязывание его с собственными интеллектуальными исканиями, посредством языка, с поэзией – все это было в новинку. Тогда о таком еще не часто можно было услышать»189. Выбрав антропологию, Картри еще больше упрочил свою связь с клиникой: его жена Кристиан решила устроиться туда медсестрой и осталась там на два года – в клинике у них родился сын.

Одноклассник Картри по лицею Альфред Адлер, тоже будущий антрополог, также прошел через захватывающий опыт Ла Борд и считал Феликса своим «гуру». Этих «варваров» окрестили «солдатами Гваттари». Как и остальные, пытаясь уклониться от призыва на войну в Алжире, Адлер обращается в Университетский медицинский центр Парижа, к доктору Лебовиси, тот направляет его в клинику в десятке километров от Ла Борд, которой руководит друг Гваттари, Клод Жанжирар. Так он может каждый день ездить в Ла Борд в Кур-Шеверни и вместе с Гваттари участвовать в ее деятельности. Там же, в Ла Борд, Клод Вивьен написал один из своих первых текстов о Френе: «Мы спали на чердаке замка в спальных мешках»190.

Жинетт Мишо, в свою очередь, погружается в изучение медицины и психологии. Для нее Ла Борд стала решающей вехой, позволившей ей выбрать профессию психолога: «Концепцию трансверсальности придумала именно я и рассказала о ней Феликсу, который ее развил»191. В то время Жинетт Мишо жила с Люсьеном Себагом, молодым философом, переключившемся на антропологию, которого рассматривают в качестве потенциального преемника Клода Леви-Стросса. Он тоже погружается в жизнь Ла Борд и привозит туда своего брата Робера Себага, блестящего математика.

За первой волной нашествия «варваров» последовала вторая, совпавшая с концом войны в Алжире и перераспределением активистских инвестиций Феликса Гваттари, переключившегося на студентов из профсоюзных кругов UNEF и членов обществ MNEF. В 1960-е годы, между провозглашением независимости Алжира (1962) и событиями 1968 года, клиника привлечет большое число студентов-стажеров, многие из которых примут участие в ее деятельности со страстью политических активистов. Для молодежи, вдохновляющейся политическими идеалами, это двойная встреча с миром психиатрии и с социальной утопией, осуществленной здесь и сейчас: «Я приехала в Ла Борд в один прекрасный летний день. Мне было лет двадцать. Война окончилась, друг вышел из тюрьмы, погода стояла хорошая….»192 Так студентка филологического факультета Мари Депюссе начинает рассказ о первой встрече с этим другим миром. В тот момент она учится в Высшей нормальной школе в Севре и регулярно ходит слушать Лакана вместе с другом, студентом-философом: это он вышел из тюрьмы, отсидев три месяца за участие в демонстрации против войны в Алжире. Решив отпраздновать его освобождение на природе, они отправляются в Ла Борд. Это любовь с первого взгляда: «Я осталась в Ла Борд потому, что сумасшедшие меня поразили, поразило то, как ими там занимаются»193. Мари Депюссе становится стажером, когда этого статуса еще не существовало, в 1962 году. Однажды оказавшись в Ла Борд, Мари Депюссе больше оттуда по-настоящему не уезжала.

Она выступила на собрании по поводу буйного больного, с которым, казалось, можно справиться только при помощи электрошока – в Ла Борд существовал и этот аспект психиатрии, многие пациенты даже сами просили провести им эту процедуру, чтобы избавиться от тревоги. Она выразила убежденность в том, что своим провокационным и буйным поведением больной пытается завязать диалог, привлечь к себе внимание: «Феликс подошел ко мне, улыбнулся и сказал, что я должна бросить учебу, потому что мое будущее в Ла Борд. В те времена Феликс говорил: „Мир – в Ла Борд“. В значительной степени это было так»194. Это предложение и привлекает Мари Депюссе, и вызывает у нее сомнения: она будет разрываться между Парижем, где продолжает учебу в Высшей нормальной школе вплоть до агрегации, и Ла Борд, куда она приезжает каждые выходные делать самую черную работу: мыть посуду, убираться. Отец-архитектор построил ей очень красивый домик в парке Ла Борд, ставшей для нее тихой гаванью.

Ее очаровал Ури, но не в меньшей степени и сам Гваттари, казавшийся ей неутомимым «продавцом надежды», способным убедить и увлечь самых упрямых и пессимистичных. Это напряжение утопизма каждый день снимается на чайной церемонии: «Какой благодатью веет от неподвижности людей, собравшихся вокруг стола за чашками липового чая в девять вечера в Ла Борд. В этот час они словно избранные. Молчаливая общность. Время приостановки, когда пребывание в клинике интериоризируется»195.

Мари Депюссе оценила аналитические способности Гваттари, когда однажды во время приступа депрессии ее посетили суицидальные фантазии. Желание покончить со всем было столь велико, что его заметил ее брат, рассказавший об этом Гваттари:

Однажды я случайно столкнулась с Феликсом возле его кабинета в Ла Борд и вдруг, к моему удивлению, он сказал мне: «Ты, кажется, умирать собралась. Так я тебе кое-что скажу: ну и пожалуйста, подыхай!» И тут я засмеялась. Это было сказано так правильно, в самый нужный момент. Так работал Феликс с его талантом настоящего терапевта196.

Мари Депюссе останется в Ла Борд, напишет о клинике две книги197; ее литературные способности оценит Гваттари и привлечет к редактуре своих текстов. Это она отговорит его продолжать занятия литературой: «Он был слишком помешан на Джойсе. Он приехал с Джойсом и умер с ним. Джойс много народу сгубил»198. Зато, редактируя текст Гваттари о «трансверсальности», она поражена глубиной и насыщенностью его размышлений.

Вскоре после этого, в марте 1963 года, свои первые шаги в Ла Борд делает еще один активист, член Союза студентов-коммунистов (UEC), Мишель Бютель. Психика его сестры в плохом состоянии, и его друг Жан-Клод Полак советует отвезти ее к Ури и Гваттари. Бютель не питает особых иллюзий в отношении этой встречи и едет на нее, чтобы выполнить родственный долг, без энтузиазма. В ту пору он страдал астмой, и в самый разгар ночи в клинике у него случается тяжелый приступ. Он идет за лекарствами, и тут появляется Гваттари: «Это была главная встреча моей жизни. Мы разговорились. Он любил знакомиться с людьми, сразу переходил к главному и мог разговаривать о чем угодно»?199. Гваттари, который был на десять лет старше Бютеля, привлек его широтой своих интеллектуальных интересов. Они сразу нашли общую тему – размышления о политике и политическое действие. Из этой встречи выросла многолетняя дружба. Бютель несколько раз будет проходить в Ла Борд стажировку. Его поражает вездесущность Гваттари:

В Ла Борд он был как Бог. Он был там все время. В тот период он жил в пристройке, около клиники. Как только происходила какая-то драма, даже в три часа ночи, на него всегда можно было рассчитывать. Он вел собрания на тяжелые темы. Он был душой клиники! У Ури был статус патрона, но повседневную работу этой машины обеспечивал Феликс200.

Со второй волной нашествия «варваров» в Ла Борд также прибыла важная фигура из крайне левых лионских кругов, активистка и бунтарка из UEC, студентка филологического факультета Франсуаз Рутье. Ей случается ненароком нарушить многие обычаи, заведенные в Ла Борд, что не всегда было по вкусу Жану Ури.

В 1963 году в Ла Борд приезжает дипломированный психиатр, которому предстоит стать одной из опор клиники – Жан-Клод Полак, начавший изучать медицину в 1954 году, а в 1962-м закончивший университетский курс. Интерн-психиатр, он прежде всего лидер студенческого движения, в 1961 году возглавляет медицинскую секцию UNEF (Национального студенческого союза Франции), солидной организации, насчитывающей 12 000 членов, чье руководство занимает особенно радикальные позиции по отношению к войне в Алжире. Полак приехал в Ла Борд после крупной неудачи. Считалось, что он должен стать новым председателем UNEF, по всем признакам, выборы должны были быть чистой формальностью, так как левое крыло, которое его поддерживало, хотя и называлось «меньшинством», на самом деле было большинством. В ходе подготовки к съезду организации в Талансе у будущего кандидата в председатели спросили о его политической программе в случае победы, и тогда Полак, ко всеобщему изумлению, произнес агрессивную ультралевую речь, предложив в качестве образца для организации жесткие студенческие банды из Японии, знаменитые «Дзенгакурен». Во избежание катастрофы меньшинству пришлось срочно искать другого кандидата, более презентабельного. Полак лишил себя шанса возглавить UNEF.

Стажировка, организованная обществом взаимопомощи Ла Борд, вызывала у Полака большой энтузиазм: «Это была любовь с первого взгляда, первое место, в котором, как мне показалось, занимаются психиатрией»201. Полак приезжает в клинику поучиться и в 1964 году остается в ней работать, он посвятит ей книгу, которую напишет вместе со своей подругой, психиатром Даниэль Сивадон202. Когда Полак открывает для себя Ла Борд, он связан с целым рядом лидеров студенческого движения, профсоюзных активистов и революционеров, он рассказывает им о своей новой страсти и говорит, что там есть один «очкарик», совершенно невероятный, с которым ночи напролет можно говорить обо всем, о жизни, смерти, любви. Он призывает их туда поехать как можно скорее и организовывает у Мари Депюссе встречу с Гваттари. Именно там рождается политический проект «Левой оппозиции», собирающейся обзавестись программой. «Шайка» Гваттари собирается в Ла Борд. Помимо Мишеля Бютеля и Жан-Клода Полака, в 1965 году приезжают также будущие социологи Лиан Мозер и Эрве Мори, Франсуа Фурке, Пьер Аручев, Жорж Прели и другие: «Мне было 26 лет, и мы все увлекались сумасшедшими»203.

Некоторые из проходивших стажировку летом 1965 года остались работать в Ла Борд, как, например, Франсуа Фурке, оставшийся осенью 1966 года: «Я попросил работу в Ла Борд. Феликс удивленно на меня посмотрел и сказал: „Что на тебя нашло? Твое будущее – университет“. Он оказался прав, позднее я ушел в университет»204. Но Фурке возвращается в Ла Борд в силу своеобразного императива. По окончании Школы политических наук он считает, что будет полезен клинике, переживающей серьезные организационные трудности. Гваттари только рад переложить свои обязанности на компетентного человека, такого как Фурке. Речь идет о том, чтобы получить выплаты по социальному страхованию для врачей и провести рационализацию всего управления клиникой и сотней ее пациентов, инструкторов, стажеров, санитаров и врачей. Франсуа Фурке впрягается в работу и первые месяцы регулярно работает до десяти часов вечера, разбираясь с потерянными делами пациентов и наводя порядок. Его жизнь не ограничивается сидением в кабинете; он также выполняет функции санитара, когда потребуется, работая бок о бок со своей женой Женевьевой, профессиональной медсестрой: «Я до такой степени влюбился в Ла Борд, что влюбился и в медсестру, с которой мы родили дочь»205. Фурке также активно участвует в деятельности различных групп и мастерских. Но, самое главное, он до 1972 года выполняет обязанности администратора под началом Гваттари.

В той же команде, которая встречается в CERFI, в 1964 году состоит друг Жан-Клода Полака, Мишель Ростен, тоже с энтузиазмом открывший для себя Ла Борд в середине 1960-х годов. Интеллектуала из Латинского квартала, только что закончившего философский факультет, привлекают царящая в Ла Борд свобода высказывания, стремление углубить теории Маркса, Фрейда и Лакана и связь с реальностью. Ростена, преподавателя философии в лицее, пугает школьная рутина. Он звонит Гваттари, тот приглашает его поработать в Ла Борд: «Он сказал мне: можешь приехать, но придется вкалывать: будешь мыть посуду, говорить с сумасшедшими, учиться делать уколы, дежурить по ночам, вместе с психами торговать цветами и обсуждать органиграммы»206. Ростен так увлечен, что с 1966 по 1973 год проводит в клинике по три месяца в году. В тот же период приезжает еще один член «шайки Феликса», друг Франсуа Фурке, с которым тот готовит диплом в Школе политических наук: Лион Мюрар, попавший в Ла Борд в 1966 году. Ему сразу полюбилась эта клиника, в которой стремятся «разделить человека и функцию во избежание любого застоя»207.

В 1966 году из Пуатье приезжает на месячную стажировку Франсуа Пэн, шурин психиатра Тони Лэне. Он останется здесь на семь лет. Совсем юный, только что закончивший бакалавриат, Пэн поступает на медицинский факультет в Туре, чтобы быть ближе к Ла Борд, где он попадает под начало Фернана Делини. Его отношения с Даниэль Руло, которая тоже бросила учебу на естественно-научном факультете Жюссье, чтобы заняться медициной, и проходит анализ у Гваттари, способствуют тому, что он на долгое время включается в среду Ла Борд. С самого начала среди пятидесяти членов группы, съехавшихся со всей Франции, чтобы реформировать психиатрию, царит энтузиазм. У Франсуа Пэна очень быстро завязывается интенсивная дружба с Гваттари, которая сохранится надолго. Ури и Гваттари посылают Пэна на анализ к Тоскейесу, духовному отцу клиники: «Однажды через пять минут после того, как я лег к нему на кушетку, Тоскейес прервал меня, потому что я критиковал Ури, и разразился тирадой, обличающей Гваттари. В конце он спросил меня, сколько он мне должен, но поскольку я задолжал ему за несколько сеансов, я сказал, что мы квиты»208.

Глава 3
Повседневная жизнь в Ла Борд

Общение между этими разными стратами, «автохтонами» и «варварами», врачами и больными, происходит на многочисленных собраниях в клинике, которые созываются по любому поводу. Среди них есть одно, которое уже давно стало постоянным институтом: подкомиссия по распорядку дня (SCAJ). Заседания этой комиссии, созданной в 1955 году, проводятся с регулярностью метронома до 1965 года. Каждый день после завтрака в большой гостиной пленарное заседание задает ритм и организует жизнь лечебницы.

Многочисленные институциональные связи

С самого приезда в Ла Борд Гваттари взял на себя щекотливую роль председателя: на этих собраниях сообщается самая разная информация по организации деятельности лечебницы, а кроме того, решаются различные споры. Но для больных, оторванных от мира, это прежде всего способ воссоздания социальности: они тоже могут взять слово и включиться в безвредные перепалки: «У меня нет никаких сомнений, что это средство „локальной ресоциализации“ больных»209. Как указывает Гваттари, целью обмена репликами не являются знание или власть, он основан на произвольности, которая, как считается, необходима для того, чтобы «помочь больному убежать от себя»210. Машина обмена словами работает на холостом ходу, то, что обменивается, принадлежит к порядку воображаемого, цель – лучше интегрироваться в символическое: «Это ежедневное собрание – что-то вроде шумовки, которой снимается поднявшаяся пена»211. Собрание функционирует как огромная машина, распределяющая работу по принципу максимальной мобильности.

Клиника Ла Борд разрослась настолько, что в 1957 году было принято решение отправиться, по примеру монашеских орденов эпохи Средневековья, распространять ее учение. После некоторых сложностей друг Жана Ури, Клод Жанжирар, открывает в Ла Шене новую клинику, организуемую лабордианцами во главе с Гваттари. Жанжирар практиковал в больнице Святой Анны, в Вилль-д’Авре, когда пошли слухи о том, что в Ла Борд происходит что-то любопытное. В августе 1955 года он приезжает к Ури с предложением приобрести еще один замок и устроить место, похожее на Ла Борд: «Он приехал на великолепной His-pano-Suiza. Это произвело большое впечатление, потому что все свое детство я прожил с образом Hispano-Suiza в голове»212. В ноябре Ури находит для него красивый замок Ла Шене, требующий ремонта. Команду из Ла Борд приглашают принять участие в обустройстве, и клиника открывает свои двери в июле 1956 года.

Хотя она работает так же, как и Ла Борд, в Ла Шене с самого начала есть одно важное нововведение – так называемая сетка. Технология сетки, которая очень скоро будет перенесена в Ла Борд, где сыграет важную роль, – это практика, принесенная воспитателями, приехавшими перекрашивать стены клиники. Это новшество связано с потребностью в выполнении большого числа задач недостаточными силами добровольцев. Сетка устанавливает систему ротации некоторого числа обязанностей и имеет непререкаемую силу закона, который распространяется на весь коллектив. Кроме того, она позволяет интегрировать обслуживающий и врачебный персонал. Порой отношения между двумя родственными клиниками бывали весьма напряженными: «Между Ла Шене и Ла Борд шла игра, и, как в первобытных обществах, случались похищения. Они хотели оставить у себя медсестру, которая была нужна нам. Мы похитили ее ночью»213.

Поссорившись с Жанжираром, который слишком редко участвовал в собраниях в клинике, Ури решает отвести свои войска обратно. 1 июля 1957 года лабордианцы возвращаются из Ла Шене, во главе со все тем же Гваттари: «Но в Ла Борд уже не могло быть как раньше, будто ничего не случилось»214. С июля 1957 года ежедневно проводится еще одно собрание с 18 до 19 часов. Очень быстро оно становится центром жизни Ла Борд, и на нем пытаются внедрить систему сетки, которая соединяет два несоизмеримых масштаба: аффект и распределение должностей (l’affect et l’affectation). Сначала сетку заполняют, чтобы закрыть пробелы в распорядке дня и чтобы можно было добровольно взять на себя те или иные обязанности: «Каждый вечер бывает настоящий персидский базар. Это называлось сеткой»215, как в Ла Шене.

Николь Гийе всю жизнь провела в мире психиатрии – ее отец служил управляющим в психиатрической лечебнице Сент-Альбана с 1934 года. Еще совсем маленькой, в возрасте 11 лет, она пропускала воскресную проповедь, хотя жила в семье практикующих протестантов, чтобы участвовать в собраниях Общества Жеводана, которые вел Тоскейес: «Уже тогда мы спорили о том, как бороться с отчуждением больных, помешать им замыкаться в себе, добиться смешения разных служб. В этой области Баве был предшественником либерализации психиатрии»216. В 17 лет Николь Гийе знакомится с Жаном Ури, когда тот приезжает в Лозер. В университете она также знакомится с Францем Фаноном, которого привозит в Сент-Альбан, чтобы познакомить с Тоскейесом: «Я помню первый спор между Тоскейесом и Фаноном в гостиной моей матери: речь шла о том, обязательно ли медсестры должны быть дипломированными»217. Николь Гийе еще не закончила интернатуру в Лионе, когда Ури попросил ее отправиться на помощь его другу Клоду Жанжирару, чтобы наладить в Ла Шене инсулиновую терапию. Она приезжает туда в ноябре 1956 года и остается до июля 1957 года, когда лабордианцы возвращаются в родной замок. Там пока еще нет места для врача на полную ставку, но Гваттари предлагает Николь Гийе помогать в администрации: «Феликс очень любил „деклассировать“ людей: чтобы врач работал в администрации. Психологов он ставил мыть посуду»218.

В течение десяти лет Феликс Гваттари будет заниматься организацией работы в Ла Борд по системе, основанной на разрушении барьеров: «Сетка – это таблица с двумя колонками, позволяющая коллективно управлять распределением индивидов по задачам. Это своею рода инструмент регулирования необходимого институционального дерегулирования»219. Цель в том, чтобы обеспечить равенство условий исходя из принципа поливалентности задач. Сам метод авторитарен, и каждый с тревогой ожидает, куда его назначит комитет по сетке. Результат был эффективным, но случались и трения: «Меня привлекал своего рода политический централизм. Как когда в политической организации решают, что завтра надо идти расклеивать листовки»220. Одни рады с головой окунуться в опыт общества, в котором оказалось стерто различие между физическим и интеллектуальным трудом, но среди медицинского персонала хватает и тех, кто скрепя сердце занимается работой по хозяйству, тогда как обслуживающий персонал с ужасом берется за медицинские обязанности.

Сетка, расписанная на месяц, обновляется каждый день. На графике по оси абсцисс откладываются имена, а по оси ординат – дневной график; тут можно прочесть назначения: «посуда», «уборка», «курятник», «дежурство», «гончарная мастерская» и т. д., а также места приписки на более длительный период. Ничто не ускользает от сетки, и для некоторых она, как и ее составитель, является воплощением утопии. Для других же она как тяжелый каток, который проходится по индивидам и их желаниям во имя общего блага. Кроме того, распределение работы – объект сверхинтерпретации для тех, кто ему подвергается, и они видят в нем попытки Гваттари ухватиться за ту или иную фобию или комплекс, чтобы ее испытать: «Решения „сеточника“ воспринимались как приговор»221. За многие годы слишком жесткая система становится поводом для все большего числа жалоб и протестов:

Все трещало по швам! Инструкторы хотят мыть посуду. Ночной медсестре надоело дежурить по 12 часов подряд, и она хочет, чтобы дежурство разделили на пятичасовые смены! Уборщица, ассистирующая врачу по время процедуры, испугалась и убежала, а потом вернулась! Еще одна уборщица водит больных в курятник! Прачка отвечает за инсулин! Все перепуталось222.

К насильственной смене должностей добавляется проблема оплаты труда и ее подсчета. Речь даже заходит о коэффициенте «дерьмовости» каждой работы, который, естественно, трудно рассчитать научными методами. Некоторые обязанности эволюционируют самостоятельно, например, обязанность приносить поднос с едой в комнаты пациентов, которые не могут или не хотят вставать с кровати. Обслуживающий персонал должен ставить еду на подносы, которые затем разносят больным инструкторы, постепенно забывающие, что это входит в их обязанности: «Тогда эта работа по факту снова отходит обслуживающему персоналу. Скользят подносы, скользят функции»223.

Ури предлагает, как он выражается, «темперировать» ротацию, как в «Хорошо темперированном клавире» Баха. Клиника растет, и ему требуется все больше персонала. В 1959 году он обращается к Бриветт Бюканан, которая в качестве медицинского секретаря станет столпом заведения и членом его духовной семьи. Она тоже родом из пригорода Ла-Гаренн-Коломб, как и Ури. Там они и познакомились – вокруг молодежных турбаз, в ходе организации походов для рабочих, в молодежной группе завода Hispano-Suiza. Бриветт Бюканан становится подругой лидера завода Hispano Раймона Пети. Работая секретарем в больнице Фош в Сюрене, Бриветт приезжает в отпуск в Сомери и принимает активное участие в коллективной жизни клиники. Она останется работать в Ла Борд до самого выхода на пенсию.

В 1958 году клиника оказалась на грани банкротства. Ею руководит некая мадам Фишо, и ее управление имеет катастрофические последствия. Она тратит деньги без счета, закупает продукты в розницу по очень высоким ценам. Умея разбазаривать деньги, она при этом не в состоянии обеспечить приток доходов, и в ее кабинете, в котором живет множество кошек, царят вонь и бардак.

В апреле 1958 года, незадолго до 13 мая, происходит «государственный переворот». Во главе администрации встает Гваттари, взявший на себя руководство финансами после того, как согнал с насиженного места неумеху, что там распоряжалась: «Я пошел к этой милой женщине и сказал: всё, хватит»224. Гваттари учится на ходу. Поначалу у него нет никакого руководящего опыта. Однако в 25 лет он становится настоящим директором большой клиники, которую спасает от неминуемого краха. Стоило ему заглянуть в бухгалтерскую отчетность, как он с удивлением обнаружил, что Ла Борд накопила долгов на 30 миллионов старых франков. Гваттари пришлось использовать все свое очарование, в котором у него нет недостатка, чтобы убедить банкира из Блуа господина де Керотре поверить ему и позволить выплатить только самые неотложные долги клиники.

Среди многочисленных институтов, порожденных Ла Борд, – «Ротонда», политическое сердце клиники. В этой бывшей прачечной народ собирается каждую неделю обсуждать политику, последние новости. Николь Гийе, которая проработает врачом в Ла Борд до 1974 года, занимается несколькими комиссиями: по кухне, по культуре, по уборке и по меню. Получалось по одному заседанию в неделю на каждую комиссию: «На кухонную комиссию я собирала поваров и всех, кто работал на кухне. Мы составляли меню, изучали заказы и жалобы. В комитете по уборке мы следили за тем, чтобы не было сегрегации между медсестрами и уборщицами»225. К этим собраниям специальных комиссий нужно добавить пленарное заседание, называвшееся «большим собранием» или «группой групп», которое проходит в конце недели, в пятницу вечером, и на котором обсуждается общая работа клиники. Оно начинается около половины девятого вечера и заканчивается не раньше часа ночи: «Это группа, в которой врачи обсуждают жизнь клиники и в которой Феликс постоянно намечал линии ускользания. Это был и институциональный закон, и открытие возможностей. Сделать возможным невозможное»226 Позднее к этому добавились занятия по теории, проходившие в небольшой группе в кабинете Ури и в основном посвященные комментариям к Лакану, которые станут семинаром Ури.

Феликс Гваттари и Николь Гийе, со своей стороны, берут на себя заботу о том, что они называют «большой группой». Ее собрание проходит в помещении, символизирующем врачебную власть, власть Ури, но в его отсутствие, в среду в 16 часов. Это повод собрать тяжелых больных, которые не могут высказываться в других местах или заниматься предлагаемыми видами деятельности. В начале собрания все молчат, а к его концу каждый должен высказаться. Благодаря этой недирективной групповой работе Гваттари и Гийе удалось создать потребность: завсегдатаи, около 15 человек, с нетерпением спрашивают их о том, когда будет следующая «большая группа». Хотя в Ла Борд нет недостатка в группах-однодневках, эта группа может похвастаться исключительным долголетием: созданная в феврале 1961 года, она просуществует все 1970-е годы. Мари Депюссе вспоминает об одном таком собрании, на котором после долгой паузы один голос, казалось, выразил суть ужаса, каким является рождение человека, после чего снова наступила гробовая тишина,

….а потом пять минут спустя или в пяти метрах от него послышался другой голос, как будто доходивший сквозь воду, который вроде бы не реагировал на сказанное первым в обычном смысле, но на самом деле отвечал ему. Этот голос смог ответить на рождение голодом, смертью, это слова неожиданно и косвенно сработали227.

Рабочая группа по институциональной психотерапии и социотерапии

В 1960 году Жан Ури вместе с психиатрами Элен Шено, Франсуа Тоскейесом, Роже Жанти, работавшим в психиатрической больнице Сент-Альбан с 1956 по 1964 год, Жаном Аимом, бывшим троцкистом и секретарем профсоюза психиатров, и другими создает группу по изучению психиатрической практики: Рабочую группу по институциональной психотерапии и социотерапии (GTPSI). Он возвращается к давнему проекту Тоскейеса, который в 1955 году хотел организовать что-то вроде Французской психиатрической партии, но аббревиатура PPF, напоминавшая название фашистской партии Жака Дорио, оказалась не слишком удачной.

Когда эта группа образуется в 1960 году, она объединяет с десяток психиатров228, к которым после четвертой встречи в ноябре 1961 года присоединяется Гваттари, а еще некоторое время спустя – психиатры из Ла Борд: Жан-Клод Полак, Рене Бидо и Николь Гийе. Она проработает до 1965 года, даты основания Институционального психотерапевтического общества (SPI). Цель Рабочей группы – «говорить об институциональной психотерапии за пределами самих медицинских учреждений»229.

У группы вошло в привычку собираться дважды в год на выходные, каждый раз в другой гостинице, для коллективного размышления. Секретарь Ури, Бриветт Бюканан, стенографирует все дискуссии. Группа ставит перед собой задачу сформулировать особенности того круга психиатров, который принимает ряд постулатов своей дисциплины и потому не может быть причислен к каким-либо течениям антипсихиатрии230.

Эти психиатры определяют таким образом теоретическое и практическое поле, которое получит название «институциональная психотерапия». Один из его главных принципов: психических больных можно помещать только в те лечебные учреждения, которые отрефлексировали свой способ функционирования. Второй принцип: лечение психоза не может проводиться на основе якобы прямого доступа к сугубо индивидуальной патологии в отрыве от социального. Такая схема сводит лечение к интеракции между двумя индивидами: больным и врачом, тогда как в институциональной психотерапии лечение идет путем изобретения новых социальных связей и сцепок. Идеи, разработанные в начале 1960-х годов, стали продолжением сартровской концепции субъекта, который должен преодолеть свое отчуждение, чтобы выпустить собственную свободу. Таким образом, GTPSI выдвигает идею создания группы-субъекта и разрушения групп подчинения, «которым закон навязывается извне, в отличие от других групп, которые хотят учредить себя сами, приняв внутренний закон»231.

Первые выступления Гваттари в рамках Рабочей группы (где он едва ли не единственный не-психиатр) кажутся умеренными и вполне традиционными, но очень скоро он отвоевывает себе важное место, и они становятся длинными и развернутыми, выходят за рамки чисто психиатрических референций, затрагивая другие области и общество в целом. В деятельности группы «заметно сообщничество Ури и Феликса, их привычка к совместному обсуждению и оперированию общими понятиями порой застает других участников врасплох. Споры демонстрируют, как на Ури и на Феликса внезапно находит очень стимулирующий драйв и как живо, забавно, агрессивно или же оборонительно на это реагируют другие участники»232. Этот дуэт будет находиться в самом сердце жизни группы, и по доброй привычке они молчаливо поделят между собой роли: Ури как признанный психиатр будет использовать реплики Гваттари, чтобы оживить заседания группы, вывести разговор за рамки привычных категорий, его «дикие» гипотезы проверяются на других участниках, после чего Ури возвращает выдвинутые предложения в рамки возможного.

Гваттари видит в деятельности GTPSI повод для объединения своих различных политических и психоаналитических увлечений: «У Феликса очень „лабордианские“ рассуждения, это видно по манере выражаться, быстроте реакции и интерпелляции, многочисленным отсылкам к организационному опыту клиники, раздражению из-за царящей вокруг осторожности и по их содержанию, пока еще слишком сильно заимствованному у Лакана и структурной лингвистики»233. Теоретическая работа GTPSI в первой половине 1960-х годов действительно все еще несет на себе сильный отпечаток структуралистского интеллектуального климата, который отдает лингвистике роль самой передовой науки. Практика, которую они предлагают, опирается на идеи Фердинанда де Соссюра, Романа Якобсона и Николая Трубецкого. Так, стремление различать людей по институциональным ролям и функциям идет не только от Сартра, но носит структуралистский характер и предполагает перенос на психиатрию принципов фонологического анализа языка.

Как раз тогда психиатр Клод Понсен выдвигает в Сент-Альбане понятие «ситуэмы» (situème), в котором совмещаются отношения внутри института и отношения между фонемами. Выступление Ури на GTPSI в июне 1960 года призвано показать, что лечебница Ла Борд структурирована как комбинация фонем, он следует за Лаканом, который как раз в это время заявил, что бессознательное структурировано как язык. Ури различает в клинике Ла Борд разные означающие и выделяет некоторые сочленения, например, те, что связывают внутри клиники прачечную и инсулиновую службу, пребывающие в столь сильном симбиозе, что рискуют отделиться от остальной клиники и обособиться: «Для обозначения этого была специальная игра слов: „линжистика“»234, от слова linge (белье). «Им говорили: „Вы не в прачечной работаете, вы занимаетесь линжистикой, и при этом вы и в самом деле ничуть не меньше занимаетесь стиркой“»235. Между тем эти структуралистские выражения не подразумевают полного и безоговорочного признания господствующей на тот момент в социальных науках парадигмы236. Институциональная психиатрия разделяет это повальное увлечение гуманитарных наук, но при этом несколько дистанцируется от господствующей структуралистской ориентации. Она не собирается распространять понятие той структуры, которая разворачивается независимо от субъекта и утверждается за его счет.

Трансверсальности

Еще одно важное лабордианское понятие, которое, в частности, разрабатывает Гваттари в 1964 году на основе идеи Жинетт Мишо, – это понятие трансверсальности. Гваттари посвящает ему свое выступление на первом Международном конгрессе по психодраме в Париже в 1964 году237. Трансверсальный подход стремится разрушить бинарные структурные оппозиции и способствует работе машинного диспозитива. Отталкиваясь от аналогии между скольжением смысла, наблюдаемым у психотиков, и механизмами растущих разногласий, которые переживает общество, Гваттари систематизирует противопоставление группы-субъекта и групп подчинения (groupes-sujets vs. groupes assujettis), утверждая, что с этим двойным искушением сталкивается любая группа. Он предлагает заменить слишком размытое понятие институционального переноса «новой концепцией: трансверсальностью в группе»238. Это понятие противопоставляется и вертикальной оси, основанной на органиграмме с пирамидальной структурой, и концепции горизонтальности, располагающей различные сектора друг рядом с другом, не связывая их между собой: «До тех пор пока люди зациклены на самих себе, они не будут видеть ничего, кроме себя»239. Определенная степень трансверсальности позволяет запустить аналитический процесс, в ходе которого субъект выходит за свои рамки и переживает необходимый сдвиг в конфронтации с группой: «Трансверсальность – место бессознательного субъекта группы; это мир, потусторонний по отношению к лежащим в ее основе законам; это опора для желания группы»240.

В Ла Борд очень любят и праздники. Один из важных моментов жизни в клинике – организация праздников, вечеров, благотворительных базаров, позволяющих выйти за границы психиатрического мира и максимально открывающих его миру внешнему. Ежегодные благотворительные ярмарки в начале лета, проводившиеся под эгидой Федерации помощи психическим больным – «Морской крест» – пользуются популярностью и становятся очень важным событием для всего департамента. По их случаю устраиваются театральные представления с участием больных. Чаще всего это спектакли на заданную тему: «1900», «Солонь», «Французская революция», «Вестерн», «Кабачок».

Но самый активный период этой культурной работы пришелся на время перед 1968 годом. Клинике удается привлечь к участию соседние коммуны и организовать «месячник культуры», в ходе которого каждый вечер придумывается новое мероприятие вместе с Домом культуры Блуа. Вся жизнь в клинике сосредоточена вокруг длительной подготовки к этим мероприятиям. Изготавливаются костюмы, разучиваются песни, сценки, по всему департаменту ездят распространители билетов лотереи, в которой можно выиграть автомобиль. Группы, расставляющие стенды с объявлениями о предстоящих мероприятиях, работают даже по ночам. Яркие воспоминания остались от ярмарки на тему «Французская революция»: все пациенты были наряжены санкюлотами и пели «Карманьолу». Приехал сам Жан Ренуар, чтобы показать свой фильм «Марсельеза». В тот год в Ла Борд съехалось полтысячи человек. В мэрии Блуа вздрогнули, услыхав лозунг «Буржуев – на виселицу!» На ярмарку по теме «Солонь» организаторы привели «раболио» (так на местном диалекте называют браконьеров), сказителей, музыкантов со старинными инструментами. В шатре на триста человек «кумир молодежи» Джонни Холлидей поет песню «Волос длинный, ум короткий». Мероприятия не прекращаются даже зимой: во дворе организуются вечера, на которые порой приглашают звезд первой величины: например, Жак Брель приезжал в Ла Борд дважды.

Ла Борд – это еще и место рождения цирковой труппы: Гваттари познакомился с Жан-Батистом Тьере, маоистом, регулярно выступавшим с фокусами в парижском кабаре L’Écluse в начале бульвара Сен-Мишель. Франсуа Пэн, друг Гваттари, побывал на одном таком представлении, пришел от него в восторг и пригласил Тьере выступить в Ла Борд. Там он знакомится с Гваттари, который предлагает ему работать с ним постоянно. Тьере начинает приезжать в Ла Борд каждую неделю, чтобы провести пару дней с пациентами и организовать представление. Как и остальные, он включается в жизнь клиники, выполняя самые разные задания. Тьере испытывает психологические трудности, от которых его моментально излечивает самоуверенность Гваттари: «Я выздоровел сразу, как только познакомился с Феликсом. Он оказал на мою работу огромное косвенное влияние тем, что считал, что возможно все, чего действительно хочешь»241.

У Тьере была мечта создать цирк нового типа. Благодаря поддержке нового друга он находит в себе смелость обратиться к незнакомым людям. Так, однажды ему попалась на глаза фотография в газете одной из дочерей Чарли Чаплина, Виктории. Жан-Батист выяснил, что она не только красавица, но и очень любит цирк. Тьере написал ей: «Я не знал ее адреса в Швейцарии. Просто написал на конверте: „Виктории Чаплин“. Письмо дошло, и через месяц она уже была рядом со мной»242. Дальше все произошло, как в настоящей сказке, и 15 мая 1971 года в Ла Борд была отпразднована пышная свадьба. Подруга Гваттари, Арлетт Донати, была подружкой невесты, а Мишель Рокар – шафером Жан-Батиста Тьере, который тогда был активистом Объединенной социалистической партии (PSU). Этот брак привел в отчаяние Чарли Чаплина, как раз тогда написавшего сценарий фильма «Фрик», в котором Виктория должна была сыграть роль женщины-птицы.

Пара Тьере-Чаплин организует в Ла Борд самые яркие представления – с шатрами, лошадьми, хищниками, змеями и всевозможными животными, и обитатели клиники приглашаются к участию в них:

Порой случались удачи. Мне вспоминается случай Клода Фарси, страдавшего кататонией. Мне в голову пришла идея замаскировать его с ног до головы, и тогда он стал делать все, что я пожелаю. Я всегда у него спрашивал: «Почему, когда ты в маске, ты двигаешься?» Он никогда мне не отвечал, и только раз сказал: «Потому что это понарошку»243.

Летом 1971 года цирк Тьере и Виктории Чаплин «Бонжур»» еще официально не открыт, но их уже пригласил выступить на Авиньонском фестивале Жан Вилар. Вернувшись в Ла Борд, Тьере мечтает вместе с Гваттари устроить «человеческий зверинец», в котором бы всевозможные маргиналы представлялись вместо животных.

Семья Гваттари и ее распад

В 1955 году подруга Гваттари Мишлин Као скрепя сердце оставляет родительский дом в Ла-Гаренн-Коломб. Она пытается пожить в Ла Борд и поработать медицинским секретарем. Пара селится в маленькой комнате над кухней замка. Помимо своей официальной работы, Мишлин Као участвует во всех делах клиники. Так, она ведет кружок по машинописи и стенографии, время от времени занимается выписыванием инсулина и дежурит по ночам. Кроме того, она продолжает печатать на машинке тексты Гваттари. В этот период Гваттари сильно привязался к одному пациенту, аутисту, полностью замкнувшемуся в себе, с которым ему удается добиться определенного прогресса, применяя разные методы. Он общается с ним, заставляет его заговорить и в конце концов излечивает, занимаясь терапевтической работой почти исключительно с ним одним.

Однако из-за промискуитета общинной жизни в Ла Борд пара оказывается на грани распада244. Через год после приезда в 1956 году они расходятся, и Мишлин Као уезжает из клиники. Это конец длительной связи. Но, несмотря ни на что, у нее с Гваттари сохраняются дружеские отношения. Через несколько месяцев у них даже появится мимолетный план снова сойтись. Феликс ищет место в Париже, где он мог бы время от времени останавливаться, и предлагает Мишлин снова жить вместе. В следующем 1957 году Мишлин знакомится с братом Николь Гийе Пьером, за которого она позднее выйдет замуж. Гваттари тяжело переживает разрыв и даже начинает утверждать, что Мишлин не хотела ехать в Ла Борд и поставила ему ультиматум: «я или Ла Борд», что послужило причиной разрыва. Когда Мишлин объявляет Гваттари о будущей свадьбе, его печаль превращается в гнев: «Если хочешь выйти замуж, то только за меня и никого другого!»245 Мишлин, неуверенная и очень привязанная к Феликсу, просит дать ей время подумать.

Тем временем у Гваттари происходит судьбоносная встреча с той, на ком он впоследствии женится и с кем у него будет трое детей. Николь Пердро, юная и прекрасная, только что приехала в Ла Борд в качестве инструктора. В момент знакомства с Гваттари она была совершенно потерянной и в депрессии: «Это была очаровательная девушка, брюнетка, вся такая несчастная, тонкая, сияющая. Первый раз, когда я встретила их с Феликсом, они еще не были женаты. Он рассеянно смотрел на эту молодую женщину, положившую ему голову на колени. Я сказала себе: о, да этот очкарик времени даром не теряет»246.

Семья Николь, из крестьян, живет в Тур-ан-Солонь, ее мать работает домработницей и немало пьет, а отец, бывший механик и летчик-испытатель, попал в аварию и получил тяжелейшую травму грудной клетки. В 1955 году он умер из-за последствий аварии. Феликса просят позаботиться о девушке, он все берет на себя, и эти отношения перерастут в брак. В этом браке один за другим родятся: Брюно 12 декабря 1958 года, Стефан в 1961 году и Эмманюэль в 1964-м: «Николь была очень хрупкой. Она была восхитительна, но это была птичка. Он ей помогал. Придал ей внутреннюю структуру и даже женился на ней, чтобы сделать ей приятное»247. Когда Николь Пердро устроилась в Ла Борд, туда перебирается почти вся ее семья248.

Николь Пердро и Гваттари селятся в трех небольших комнатах, она ревностно блюдет чистоту: «За дверью стояли тапки, которые нужно было обязательно надевать, а то его жена разорется»249. Друзья Гваттари залезали в окно, чтобы не возиться с тапками, и оказывались в крошечной комнате, которая служила ему кабинетом.

Гваттари не уделял детям много времени, тем более что ему приходилось разрываться между Ла Борд и Парижем, где он снял огромную роскошную квартиру на улице Конде. Его сын Брюно вспоминал, что в пятилетнем возрасте каждый четверг ездил с матерью на вокзал в Блуа встречать папу, по понедельникам отбывавшего в Париж. Но Гваттари удавалось компенсировать свое отсутствие вниманием, которое он уделял детям. Он привозил им из Парижа всевозможные обучающие игры. Старшего сына он очень рано научил читать и считать в уме: «В возрасте четырех с половиной лет я умел читать и писать, в шесть лет знал всю таблицу умножения».250 Гваттари настаивает на том, чтобы Брюно, которому всего шесть, вел дневник, что вызывает у мальчика глубокое недоумение, но он вынужден подчиниться, потому что отец запирает его в кабинете с тетрадкой и ручкой.

Однако вскоре у Гваттари, разрывающегося между многочисленными делами, не остается времени на занятия с детьми, и он перекладывает их воспитание на жену. После их разрыва он делегировал свои полномочия старшему сыну Брюно: «У меня нет времени, ты будешь всем заниматься»251. Когда их отец бывал в Ла Борд, распорядок дня у детей нарушался. Отец работал долго и ложился спать поздно, и потому дети не ужинали с родителями. Гваттари не любил отпусков, поэтому когда жена и дети уезжали, как правило, на месяц, в Сабль-д’Олонн, он приезжал к ним меньше чем на неделю. Брюно не слишком страдал из-за отсутствия отца: как старший сын, он чувствовал сильное отцовское присутствие, пусть даже и кратковременное. Не так было со Стефаном и с Эмманюэль, которые в полной мере пережили расставание родителей.

В 1967 году на стажировку в Ла Борд приезжает молодая медсестра из больницы в Марселе, Арлетт Донати. Стажировка должна была продлиться около двух недель. Гваттари влюбляется в нее с первого взгляда: «В 1967 году в Ла Борд приехала необыкновенно красивая девушка. Ее зовут Арлетт. Завязываются отношения, на этот раз гораздо более серьезные, потому что Арлетт – необыкновенно богатая личность»252. Она растеряна, не понимает, куда попала, и сразу же получает выволочку от Жана Ури: «Душевые и раковины были общие, утром все приходили умываться, встречая своего аналитика с зубной щеткой в руках. Я поделилась с Ури парой своих соображений, и он забросал меня книжками, сказав буквально следующее: „Садитесь и читайте, а то вы просто дура какая-то. Вы ничего не понимаете!“»253 Гваттари, тем не менее, поддержал Арлетт на собрании, но поначалу он ее не интересовал. Когда она возвращается в Марсель, Гваттари постоянно звонит ей и просит вернуться в Солонь.

Отношения с Арлетт постепенно приведут к разрыву с Николь. Когда Арлетт возвращается, они видятся только в отсутствие Николь или в гостиницах неподалеку. Но это временно, и вскоре ситуация меняется. Арелетт Донати, устав от «скитаний» по гостиницам по всей Солони, идет в турбюро в Блуа, чтобы подыскать дом. Она ищет домик на лето, а находит неподалеку от Ла Борд в Дюизоне огромный великолепный замок, часть которого Гваттари снимет и в котором пара проживет семь лет. Гваттари покидает жену и квартиру на первом этаже в Ла Борд. Положение его любовницы помогает Арлетт встроиться в деятельность клиники. В Дюизоне Гваттари оказывается в просторном доме, который Арлетт отремонтировала: снесла перегородки, организовала кабинет, обустроила современные светлые комнаты. Дюизон очень быстро становится местом, где Гваттари может принимать свою «шайку»: его друзья по CERFI регулярно останавливаются в домике, примыкающем к замку. Гваттари продолжает попытки построить семью, на этот раз с Арлетт: «Я наивно полагал, что с браком покончено! И вот я снова в нем оказался, и по собственной воле»254.

Этот радикальный разрыв катастрофически отразился на жене и детях Гваттари. Николь Пердро вынуждена съехать со своей квартиры в Ла Борд, продолжая при этом работать в клинике. Вместе со своими тремя детьми она селится в наскоро построенном новом районе в Блуа: «После развода родителей мир для нас рухнул. Это была чудовищная катастрофа. Мы все из-за этого заболели. Стефан грыз ногти, в том числе на ногах. У Эмманюэль был грибок на коже головы. Для нас это был кошмар»255. Жизнь в Ла Борд была идиллией. Дети Гваттари жили вместе с детьми других врачей, например, с детьми Ури. Они могли посещать многочисленные кружки и заниматься самыми разными вещами – столярным и гончарным делом, рисованием, не говоря уже об особой связи с природой и о той радости, которую доставляло изготовление домиков для птиц. Теперь они разрываются между дешевым жильем, в котором живет мать, и выходными у отца в Дюизоне, где они теряются в толпе друзей Феликса, мешающей с ним общаться. Гваттари порой тоже тяжело переживает эту ситуацию: «Дети уехали. Ощущение пустоты. В первый раз после развода они пробыли у меня целый месяц. Втроем они образуют коллективную личность»256

К трудностям, связанным с распадом семьи, добавляется безоговорочное осуждение со стороны родителей Гваттари. В 1960-е годы разводы еще не очень распространены. Родители всю вину возлагают на сына. К моральному осуждению родителей и братьев добавляется еще и то, что Арлетт Донати очень плохо приняли в его семье. Она резко меняет привычки Феликса. Она требует от Гваттари, который никогда не обращал внимания на одежду и круглый год ходил в свитере, стать более элегантным, и старается его приодеть: «Когда я с ним познакомилась, он казался стариком, только глаза были молодые. Он одевался как старик, причесывался кое-как щеткой, носил очки с толстенными стеклами, которые весили, наверное, тонну»257. Арлетт считает, что, несмотря на легкость в общении с другими людьми, Феликс страдает массой комплексов: «Ему было плохо в его шкуре, как будто никакие радости жизни никогда его не касались»258. Она, так любившая поваляться на солнце, с удивлением слышит, что солнечный свет вызывает волдыри на коже, и не понимает, как можно настолько сторониться любого спорта или физической активности: «Он ни разу не купался в море. Не умел выходить в свет, не знал застольных манер, что из какого бокала пить»259.

Живя с Арлетт, Гваттари заводит все больше романов с другими женщинами. Ему помогает в этом его «лейтенант» по Ла Борд, психиатр Жан-Клод Полак, у которого давно сложившаяся репутация бабника. Полак даже находит, что его друг несколько робок в этом отношении. Но с его помощью Гваттари становится неутомимым ловеласом. Нужно заметить, что само время 1967–1968 годов благоприятствует сомнению в любых формах фамилиализма и видит революционное будущее за иным типом отношений между полами, более свободным, избавленным от ограничений морали и ведомым одним только желанием. Таким образом, представляется повод для всеобщего либертинажа, и диплом революционера часто выдается за способность порвать отношения. В этой области Гваттари не было равных.

В этой атмосфере, в которой царят свободный союз вместо брака, сексуальные отношения всех со всеми, эмансипация женщин, дело порой доходит даже до намеренного разрушения слишком крепких пар. Жан Ури с большим скепсисом относился к такой практике «эротических камикадзе»260:

Камикадзе прибывали из Дюизона. Это была их штаб-квартира, и когда какая-то пара становилась слишком крепкой, через неделю за ней посылали камикадзе, чтобы ее разрушить, потому что любовь – это капиталистическая вещь. Эротическая власть тоже натворила немало бед, а когда это касается шизофреников, это вообще преступление261.

По инициативе Гваттари была создана специальная группа, занимавшаяся «охотой на парочки», воплощавшие «ужас супружеской жизни»262. Психиатр Даниэль Сивадон, приехавшая в Ла Борд в 1972 году, тем не менее сумела создать пару с Жан-Клодом Полаком, что было почти подвигом: «Нас все-таки пощадили. У нас родился ребенок, но смотрели на нас косо»263.

Такой всплеск сексуальной активности не всегда по нраву Арлетт Донати, разочарованно констатирующей, что их с Гваттари пара остается одна только вечером четверга в Дюизоне. Феликс использует сеть своих друзей, чтобы оберегать их жизнь вместе, и его близкий друг Франсуа Пэн уполномочен заботиться об Арлетт в его отсутствие. На сентиментальном фронте, как и на политическом, Гваттари демонстрирует выдающуюся способность разрывать отношения, которая, возможно, связана с его страхом смерти, с отвержением, граничащим с фобией, всего, что возникает из компульсивного повторения, отсылает к конечности и смерти. Чтобы бороться с этим страхом, он вынужден был всегда делать ставку на новое, искать новый опыт, переключаться на новое дело или нового человека.

Итак, жизнь Гваттари и Арлетт проходит между улицей Конде в Париже с понедельника по четверг и Дюизоном в остальное время. Но в Париже, как и в Дюизоне, друзья сменяют друг друга непрерывной чередой, и в хорошие дни их число может доходить до пятидесяти человек: «Феликс жил в Дюизоне в структуре, которая во многом напоминала двор Людовика XIV. Была первая фаворитка, вторая, третья, и бывало, что счеты сводились самым безжалостным образом»264. Ури говорил, что Дюизон был «садом Адониса». Пара переживала серьезные кризисы: «Арлетт влюбилась в одного типа из Экса, моего давнего знакомого по „Коммунистическому пути“. Они вдруг решили пожениться. Очень плохо переношу эту историю»265.

Феликс побуждает Арлетт продолжить образование, поступить на психологический факультет в Париже – она станет психотерапевтом. Пара с трудом выдерживает давление многочисленных отношений и атмосферы сексуальной свободы, царящей в Ла Борд. Арлетт все хуже реагирует на постоянные вторжения посторонних. В 1974 году она не выдерживает и уходит от Гваттари, при этом оставшись в Ла Борд. Она поселилась рядом с их домом в Дюизоне, всего в сотне метров от него, в большом павильоне, вместе с друзьями. Врочем, она продолжает жить в квартире на улице Конде, куда Феликс наведывается лишь время от времени. Разрыв был резким и тяжелым: «У меня снова был жестокий опыт растерянности во время расставания с Арлетт»266.

Прибытие в Ла Борд второй волны «варваров», протестно настроенного студенчества из UNEF, в середине 1960-х годов ускоряет обмены партнерами и распад пар. Мишель Ростен, поселившийся в Ла Борд в 1965 году, с 1969 года будет жить у Феликса в Дюизоне. Он живет с Арлетт Донати, с которой у него начинается роман, и после ее разрыва с Феликсом тоже уходит жить в павильон. Ростен до 1969 года жил со своей бывшей ученицей, которой преподавал в выпускном классе, некоей Катрин, которая, в свою очередь, влюбляется в одного из его верных товарищей по CERFI Леона Мюрара. Но у Гваттари тоже роман с этой самой Катрин, а Ростен становится любовником Арлетт Донати.

Гваттари сделал борьбу с фамилиализмом одной из своих главных тем. Однако он полон теплых чувств к своим родителям, особенно к матери, сыгравшей важнейшую роль в формировании его личности. Родители переехали поближе к нему в 1967 году. Его мать, страдавшая глазными болезнями, будет регулярно посещать врачей в Ла Борд и очень полюбит Ури, который будет заботиться о ней, как о собственной матери. В ходе этих визитов отцу Гваттари и его брату Жану приходит в голову мысль поискать летний дом в департаменте Луар и Шер. Они приезжают в Монтуар – пользующийся мрачной известностью из-за знаменитого рукопожатия Петена и Гитлера в 1940 году – и идут к первому попавшему нотариусу. Они влюбились в замечательный каменный дом, окруженный большим парком, над которым возвышается огромный кедр, на берегу Луары, где можно плавать на лодке. Этот дом, в котором родители Гваттари проживут 13 лет, находится совсем рядом с Ла Борд и становится любимым местом, куда они будут приглашать внуков и друзей, в том числе Жана Ури. Родители даже пытались перевести фабрику «Монбана» в Монтуар. Они арендовали на полгода половину местного вокзала, который пребывал в запустении и принимал всего один поезд в день, но дело не заладилось.

Это пространственное сближение с родителями свидетельствует об огромной привязанности Гваттари к матери. Да, публично он заявляет, что семья не имеет смысла, и смеется над Арлетт, приглашающей в Дюизон своих родителей. Однако, когда его мать умирает в Ла Борд в 1969 году, «он начал повторять: „Я – сирота“»267.

Доказательство от Лакана

Ритм жизни в Ла Борд также определяется семинарами Жака Лакана. Как шутливо писал Жан Ури, по средам Ла Борд была еще мертвее, чем по воскресеньям. Почему? Это всё Лакан. В этот день проходят семинары мэтра: «В такое время персонал и деньги утекали из Ла Борд. То наплыв из-за Феликса, то утечка из-за Лакана…»268 Как уже упоминалось, первый контакт между Ури и Тоскейесом был связан с текстом Лакана. Для Ури это было такое потрясение, что он бросил свои вялые попытки заняться биологией и решил обратиться к психиатрии, чтобы вскоре очутиться в Сент-Альбане: «Тоскейес заставлял интернов проходить тест: давал им почитать диссертацию Лакана и через месяц спрашивал, что они о ней думают»269. Ури жадно читает все тексты Лакана, решает регулярно посещать его семинар и пойти к нему в анализ, что непросто: Лозер слишком далеко от Парижа. Но когда он устраивается в Ла Борд, его мечта наконец сбывается. Распорядок дня в клинике начинает сильно зависеть от знаменитых парижских семинаров, ни один из которых, ни в больнице Святой Анны, ни позднее, на улице Ульм, Ури и руководство клиники не пропускают. Ури все подробно записывает, и его заметки затем разбираются на собраниях GTPSI.

Ури становится интересным партнером для Лакана, поскольку он связан со знаменитой психиатрической клиникой, сам авангардист и может стать источником вдохновения и обеспечить клиническое применение лакановского подхода к лечению психозов. По сути дела, вся медицинская команда Ла Борд проходит через кушетку Лакана: «Каждый раз, как в Ла Борд приезжал новый человек, ему первым делом говорили, что он должен пойти в анализ, само собой разумеется, к Лакану. Людей даже заставляли уйти от их аналитика, чтобы пойти к Лакану»270. Весь подход Ури к психозам отмечен влиянием Лакана, хотя он выступает не в качестве ученика, а скорее как его альтер эго, часто вступая с мэтром в дискуссии, когда привозит его на машине в Париж из его деревенского дома в Гитранкуре: «Мое уважение к этому человеку было абсолютным. Мое мнение не изменилось. Для меня это абсолютный коэффициент стабильности»271.

От многих инструкторов в Ла Борд потребовали, чтобы они пошли в анализ к Лакану, если хотят остаться работать в Ла Борд. Таким образом, каждую неделю на кушетку к Лакану отправлялся из клиники почти целый вагон сотрудников. Гваттари всегда считал, что именно анализ у Лакана позволил ему сформулировать его субъективный опыт. Однако длительность сеанса сильно варьируется, иногда это полчаса, но чаще всего – три-четыре минуты, два-три сеанса в течение одного дня, перемежаемые нескончаемыми часами ожидания в приемной. Иногда Лакан продлевает сеанс, если финансы позволяют – в машине, когда Гваттари везет его домой на улицу Лилль после семинара: «Это входит в анализ», – говорит Лакан272.

Гваттари участвует в создании Парижской школы фрейдизма в 1964 году: связанный с ней с самого начала, именно он предложит опубликовать одно «письмо», чтобы избавить Школу от склонности к сектантскому замыканию в себе. Пока Гваттари, которого Лакан воспринимает в качестве блестящего молодого интеллектуала, надеется стать главным собеседником парижского гуру, он с ужасом наблюдает за подъемом маоистского течения, сложившегося вокруг Жак-Алена Миллера. Идет жестокая конкуренция.

В 1969 году перед тем, как окончательно порвать с Гваттари, Лакан устраивает ему еще один фокус, который ему уже знаком. Гваттари написал для него важный текст, выполняющий роль стратегического ответа на господствующую структуралистскую парадигму – «Машина и структура», который первоначально предполагалось представить в Парижской школе фрейдизма. В этом тексте Гваттари использует категории, взятые из вышедшей в 1968 году книги Жиля Делёза «Различие и повторение», которая станет основой их первых споров и дальнейшего сотрудничества. Ролан Барт очень высоко оценил эту статью Гваттари и попросил разрешения опубликовать ее в Communications. Гваттари рассказал об этом Лакану во время сеанса, и тот пришел в негодование: как это так? Почему не в собственном журнале Лакана Scilicet? Лакан призывает своего пациента определиться, на чьей он стороне. Гваттари вынужден подчиниться его требованию и попросить Барта не публиковать статью. Но Лакан вовсе не выполняет обещания и не публикует текст, который в итоге выйдет в журнале Жан-Пьера Файя Change в 1972 году.

Линии блуждания

Однажды ночью в 1965 году перед замком Ла Борд остановился грузовик. Он прибыл из Севенна и привез небольшую группу Фернана Делиньи: его подругу Ани Дюран и Жозе Маненти, бывшую жену Мишеля Дюрафура, с которым она прожила 12 лет, Ива, мальчика-аутиста из фильма «Малейший жест»273, Ги – крестьянина, который позднее станет санитаром, и Мари-Роз, его жену. Лишившись денег и не имея места, где можно было бы остановиться, Фернан Делиньи ищет приют в Ла Борд, чтобы продолжать заниматься аутистами. Ури принимает его, соглашается оставить группу, но уточняет, что Делиньи должен договориться с Гваттари. Небольшая банда целый день дожидается возвращения Гваттари: «„Это вы Жозе Маненти? – Да. – Хочу с вами поговорить“. Меня сразу поразила его живость, блестящий ум, внешне суховатый тон, за которым была спрятана исключительная мягкость, хрупкость, ранимость. Все это шло как бы слоями»274. Делиньи тут же поручают изостудию и поселяют всю его группу в Ла Борд, где он также будет заниматься психотиками и в особенности аутистами. У него за плечами большой терапевтический опыт. Делиньи встроен в иную перспективу, чем Ури и Гваттари, но оттого не менее инновационную. Его приезд в Ла Борд не случаен: его траектория вписывается в похожий трек – пригород, молодежные турбазы и оспаривание власти институтов275.

После войны Делиньи создал терапевтический центр Grande Cordée, где проводились первые опыты амбулаторного лечения, позволявшие молодым людям с расстройствами характера избежать психиатрической лечебницы. Эта инициатива родилась из его знакомства с Югетт Дюмулен, бывшей руководительницей «Коммунистической и активистской молодежи», работавшей в той же сети молодежных турбаз: «Помещения Grande Cordée – которая начиналась в одном театрике на Монмартре – напоминали вокзал, на котором собрались странные пассажиры, приходившие с утра до вечера, по нескольку раз в день, нервные, шумные, постоянно чего-то требовавшие»276. Именно в этой коммунитарной среде молодежных турбаз парижского региона, превращавших свои каникулярные стажировки в фаланстеры, в которых все было общим, Фернан Делиньи набирал своих воспитателей и аниматоров. Как и в Ла Борд, «свободное лечение» имело политический подтекст – протест против существующих властей. Как коммунист, Делиньи отвергал любую форму прозелитизма. Как терапевт – не хотел встраиваться в бюрократическую систему здравоохранения. Как педагог – очень критически относился к профессионалам от образования.

Делиньи изобрел целый поэтический язык для описания поведения своих юных аутистов. Ребенок, который крутится, делает «круг», тот, что раскачивается, – «качели из облаков». После краткого пребывания в Веркоре в 1954 году Делиньи со своей группой уезжает в Верхнюю Луару с 1955 по 1956 год, затем в Алье с 1956 по 1959-й. В 1959 году он переезжает в Туара, в Севеннах, где останется до 1965 года. Югетт Дюмулен, от которой у него двое дочерей, и Жозе Маненти сопровождают его с самого отъезда из Парижа. Именно там, в этом скалистом пейзаже, среди полной разрухи он поселился с Жозе Маненти. Делиньи привез с собой мальчика с тяжелой формой аутизма по имени Ив, сопровождавшего его с 1956 года. Делиньи намеренно оставался гениальным нонкомформистом, сторонившимся любых институтов. Но отрицание институтов и их законов имеет свою цену, и Делиньи пришлось заплатить сполна. Из-за этого все сделанное в Grande Cordée быстро пришло в упадок.

В 1965 году разоренная группа, лишенная средств, снимается из Севенн и направляется в сторону Ла Борд. Делиньи, которого приняли очень радушно, некоторое время работает в Луар и Шер: «Он весь день был в своей студии. Это было очень полезно для больных»277. Несмотря на дружеское участие, у Жозе Маненти случился конфликт с Гваттари из-за лечения одного больного, и компромисс оказался невозможен: «Он [Гваттари] предложил мне сделку: „Или делаешь, как я говорю, или уезжай“, и я ответила: „Все просто, я уезжаю“. У меня с ним были очень игривые отношения»278. Жозе Маненти уезжает из Ла Борд в Париж, где намеревается стать психоаналитиком. Делиньи, в свою очередь, еще два года проработает в Ла Борд в «оранжерее», где он устроил себе студию: «Он не выносил группы, это была самая настоящая фобия. Он забился там в свой угол»279. Ури очень высоко его ценит и считает, что его тексты имеют большую поэтическую ценность: «В них есть замечательные формулировки: „седьмая сторона кости“ или „чем станут пальцы без ладони?“»280. В Сент-Альбане его произведения составят первую публикацию клиники.

После двух лет работы в Ла Борд Делиньи воспользуется случаем вернуться в департамент Гар, где Гваттари в 1967 году купил в Гурга, в коммуне Монобле, большую старинную ферму-крепость у подножья Севенн. Сначала этот дом служит для летнего отдыха постояльцев Ла Борд. После 1968 года в Гурга потянется молодежь, участвовавшая в протестах. Центр встреч и стажировок, принимающий исследователей из CERFI, послужит также убежищем для политических активистов, которых после мая 1968 года преследует правосудие – на какое-то время его даже арендует Жан-Люк Годар. Гваттари предлагает Делиньи разместить свою группу в Гурга. Он назначает управляющим этого места бывшего начальника «Коммунистической молодежи» Блуа, Луи Орана по прозвищу Мимир. Похожий на Раймона Пети из Hispano, рабочий по происхождению, это выдающийся активист, два года отсидевший в тюрьме за дезертирство во время войны в Алжире. Феликс подружился с ним в Ла Борд.

Луи Оран с женой и тремя детьми поселяется в Гурга, где ремонтирует здание, возделывает землю и выращивает овец. Гваттари посылает также своего друга-режиссера Франсуа Пэна помочь Делиньи смонтировать километры пленки, отснятой в Grande Cordée и после. Но Пэн очень быстро возвращается обратно: «Делиньи хотел, чтобы я с ним остался, но такая монашеская жизнь мне не по нутру»281. Делиньи раздосадован, так как Гурга оказывается проходным двором: «Мне скоро 64 года: всему свое место, и очень неприятно видеть, как эти разношерстные люди вынуждены толкаться в одном месте, при том что если бы соблюдалась дистанция, они бы отлично ладили»282. Открытость Гурга для самых радикальных левых порождает гротескные ситуации: Альянс молодежи за социализм, троцкистская организация, устроившая здесь политическую учебу, решает досрочно уехать, поскольку ее руководителям было невыносимо жить в одном месте с психическими больными.

Когда воспитатель Клод Сигала потребовал распахнуть двери Гурга перед молодежью с криминальным прошлым, Делиньи отказался. Вместе со своими юными аутистами он, тем не менее, остался в коммуне Монобле, но в километре от Гурга. Письма, которые Делиньи пишет Гваттари, говорят о том, что их позиции были одновременно и близки, и далеки. С связи с «Молекулярной революцией» Гваттари, опубликованной в 1977 году, Делиньи написал, что его шокировал эпитет, которым наградил его больных Гваттари в своей книге: «Почему ты называешь их „дебилами“, когда пишешь о нас? Речь же идет о детях, которые отказываются разговаривать»283. В то же время он признается, что его поразило то, насколько они оба ведут общую борьбу. Да, у них разные устремления и даже симпатии, но, как написал Делиньи, «чтобы перевернуть, взорвать мир этого его безличного ON, все средства хороши»284. В связи с заключительным тезисом книги о том, что революция должна стать молекулярной285, Делиньи уточняет: «Если бы „молекулы“ намеревались состоять из частиц, а не быть частичными, „революция“, о которой ты говоришь, имела бы шанс совершиться»»286. Делиньи настаивает на диагнозе «аутизм» у молодых людей, которыми он занимается в Гаре. Для него это слово несет в себе оттенок сопротивления, который ему нравится, потому что это сопротивление языку: «А-сознательное не говорится: оно не эффект языка»287, – считает он, порывая в данном случае с лакановской концепцией бессознательного, структурированного как язык, и присоединяясь к возражениям, выдвинутым Гваттари.

Осенью 1979 года Делиньи собирался снимать фильм, действие которого происходит в Гурга, но Гваттари спутал его планы. Гваттари готов продать Гурга любому, кто предложит лучшую цену, чтобы покрыть свои финансовые потребности. Делиньи обиделся и не скрывает этого, дело доходит до разрыва отношений. Но едва ли согласие между одним, который хочет распахнуть Гурга всем ветрам, и другим, который желает вести там замкнутую жизнь, могло просуществовать дольше десятка лет: «Стиль твоего письма меня немного удивил. Если мы хотим и дальше писать друг другу, я бы хотел, чтобы у нашей переписки был иной тон. Я не понимаю, почему постояльцам Ла Борд должно быть запрещено приезжать в Гурга! С чего бы это? Ради чего?.. Береги свою дружбу. Она и вправду очень хрупкая»288.

Глава 4
Критические исследования проходят испытание на деле

Создание Феликсом Гваттари в 1965 году Федерации групп по институциональным исследованиям (FGERI) указывает на то, что в его жизни произошел настоящий стратегический поворот, оставивший за бортом журнал «Коммунистический путь» и другие троцкистские связи. Его цель теперь – превратить интеллектуальную работу в неакадемическую исследовательскую программу. Речь идет о том, чтобы на основе специфических компетенций каждой из автономных групп, вступивших в федерацию, организовать максимальную циркуляцию их наработок с целью разрушить сложившиеся привычки и ложные стереотипы в каждой из дисциплин.

Трансдисциплинарность в действии

FGERI использует принцип трансверсальности289, заявленный самим Гваттари, в сферах, имеющих отношение к институтам: среди психиатров, антропологов, психоаналитиков, психологов, младшего медицинского персонала. У истоков этой инициативы – круг лечебницы Ла Борд, и в ассоциацию вступают работники образования, воспитатели, преподаватели, урбанисты, архитекторы, экономисты, кооператоры, кинематографисты и т. д. В октябре 1965 года к движению присоединился с десяток групп, считающих, что они занимаются институциональным анализом на основе педагогики Фернана Ури или психиатрии Франсуа Тоскейеса, и уже снискавших признание. Эта федерация с очень гибкой организационной структурой объединяет около сотни исследователей, и главной сферой ее деятельности, естественно, становится психиатрия.

Гваттари дает толчок к созданию организации, которая вызовет большой резонанс в общественных науках: Центра институциональных исследований и образования (CERFI). Его цель – обеспечить федерации возможность «заключать контракты с государственными и частными организациями для изучения проблем, которые могли бы стимулировать и обогатить работу FGERI»290. CERFI, золотой век которого приходится на 1970-е годы, удастся получить значительные государственные субсидии для финансирования ряда исследований самого широкого спектра в области здравоохранения, образования, коммунального хозяйства и т. п.

Чтобы привлечь больше внимания к своей работе, FGERI выпускает с января 1966 года новый журнал. За год до этого небольшая группа, собравшаяся вокруг Гваттари, целый вечер размышляет о том, как его назвать. Мишель Бютель предлагает новое имя каждые пятнадцать минут. Ги Трастур вспоминает, как в конце концов, уже несколько утомившись, он предложил Recherches291. Это название и закрепится: оно подчеркивает преемственность с журналом, которым занималась его жена, Рене Трастур-Фенасс, одна из редакторов журнала MNEF – Recherches universitaires, который передал эстафету новому изданию: связь со студенческой средой обеспечена и подчеркивается. Руководить новым журналом будет бывшая подруга Фернана Делиньи, Жозе Маненти. Участники FGERI и Феликс Гваттари прежде всего хотели, чтобы их главные ориентиры – Маркс, Фрейд, Ленин – прошли в журнале проверку современной практикой, актуальными задачами и самыми передовыми знаниями в каждой из гуманитарных наук: «Повторение – смерть. Пользоваться Марксом или Фрейдом в режиме повторения значит предаваться смертельно опасному воскурению фимиама»292. FGERI намеревается пропагандировать трансдисциплинарность, понимаемую не как разделение собственников, озабоченных разграничением, а как оригинальное вопрошание на территории самих дисциплин, которое бы позволило артикулировать ориентацию исследований так, «чтобы их понятия формировали „смыслоразличительную оппозицию“, а не оставались в антагонистических структурах взаимного непризнания»293.

Утверждать в 1965–1966 годах ценность эмпирических исследований в гуманитарных науках – особенно новаторская и оригинальная позиция в интеллектуальном контексте, который носит отчетливо «альтюссерианский» характер. Это момент большого успеха работ «Читать „Капитал“» и «За Маркса», возвращения «к Марксу», идущего по пути «эпистемологического разрыва». Обращение к социальным и институциональным практикам, а также проверка фактами открывает путь к перспективным исследованиям, которые будут с самого начала намечать линии ускользания в этой сциентистской среде чистого концептуализма. Хотя эта ориентация в тот момент остается маргинальной и идет вразрез с увлечениями эпохи, FGERI, тем не менее, имеет наработки в области институционального анализа, который стремится совместить достижения фрейдизма и марксизма и поставить либидо в центр научных исследований, а не оставить его прозябать в прихожей, на периферии настоящей научной работы. С самых первых выступлений в 1966 году на «теоретической комиссии» FGERI Гваттари дистанцируется от альтюссерианских позиций, которые тогда были на пике моды, используя Лакана для их критики.

Он напоминает этим любителям концептов ради концептов о чувстве реальности: «В дереализации истории есть некоторый предел, за который нельзя выходить; есть остаточный реализм истории; этот неустранимый реализм – контингентный факт того, что только люди и никто другой делают историю и говорят о ней»294. Эта критика открывает по ту сторону философии истории путь к восстановлению связи между научными исследованиями, знанием и областью опыта, прожитого, репрезентаций деятелей и их речи. Однако Гваттари не противопоставляет альтюссеровскому «процессу без субъекта» полного субъекта, хозяина самому себе. У него речь идет о расщепленном субъекте: «Шизосубъект на самом деле останется на заднем плане, это будет субъект бессознательного, спрятанный ключ к вытесненным высказываниям. Этой субъективности нет нужды держать отчет ни перед законом, ни перед историей»295.

Гваттари намеривается сохранить цель революционной трансформации, за которую он всегда выступал, но на этот раз она должна питаться размышлениями, идущими изнутри общества. Больше нет речи о том, чтобы ждать «кануна Революции», нужно готовить реальную трансформацию институтов. FGERI, в основном состоящая из интеллектуалов, тем не менее, имеет связи с миром производства, в частности с престижной сетью Hispano, которой занимается Роже Панаже, создающий Группу по изучению рабочего движения (GERMO), связанную с FGERI. Еще одна группа FGERI с 1965 года вносит свой вклад в пропаганду феминизма: Группа хороших левых женщин (GROBOFEGA), которая сочетает исторические и этнологические размышления с борьбой за женский вопрос, проводит акции с требованием свободной бесплатной контрацепции для женщин, права на аборты и сексуального освобождения. В этой группе состоят, среди прочих, Николь Гийе, социологи Лиан Мозер и Анн Керрьен, а также писательница Анни Миняр и будущий психоаналитик Брижит Можандр.

Первые номера журнала Recherches дают представление о том многообразии, на которое нацелена FGERI, равно как и об отказе от любой централизации. В первом номере напечатана статья Феликса Гваттари об институциональной психотерапии, которая указывает на главную точку привязки этой группы, но в нем можно также прочесть статьи, полученные от тематических групп «театр», «архитектура», «экономика». В редакционной статье второго номера провозглашается отказ становиться рупором какого-то одного течения, в противоположность другим изданиям такого типа:

Никакого редакционного комитета, который бы утверждал линию издания, отсеивал статьи. Никакого отстаивания теорий и концепций. Recherches – рупор любых групп, работающих в секторе социального поля, ориентированном на анализ институтов, в которые все включены и соглашаются на то, чтобы к ним постоянно обращались другие группы, работающие в других секторах296.

У FGERI нет аппарата управления, и единственный повод для встреч разных групп в течение года – это благотворительные ярмарки, которые проводятся в Ла Борд. Однако организация не собирается пропагандировать «вялые» формы интердисциплинарности. Напротив, от исследователей требуется говорить на языке их дисциплины, не делая скидок на общедоступность или популяризацию.

«Левая оппозиция»

Одновременно с образованием FGERI вокруг Гваттари складывается новая политическая организация, в которой кристаллизируются новые силы, рекрутированные в студенческой среде: «Левая оппозиция» (OG). На самом деле два проекта задумывались как дополняющие друг друга: «Левая оппозиция» – это политическое крыло специалистов, солидаризирующихся с сетью FGERI. Создание «Левой оппозиции» – плод кропотливой работы, которую ведет Гваттари.

Окончание войны в Алжире в 1962 году еще больше усиливает деятельность и влияние Гваттари в студенческой среде, связанной с MNEF и UNEF. Университетская ситуация отмечена двойным процессом политической радикализации: UNEF в 1963 году пережил левый поворот, а UEC добился автономии от руководства Французской компартии. После войны в Алжире, мобилизовавшей студенческие круги, UNEF переживает кризис. В организации состоял каждый второй студент, но некоторое разочарование, конкуренция со стороны профсоюза, организованного голлистским правительством, апатия ветеранов способствуют развитию кризиса. Весной 1963 на съезде в Дижоне встает вопрос об обновлении. Руководители UNEF разочарованно констатируют, что в рядах организации теперь состоит лишь каждый четвертый студент. Именно в этом контексте появляется новое поколение, особенно активное и боевое, пришедшее в основном из Объединенной федерации студентов-филологов (FGEL), с 1963 года возглавляемой Жаном-Луи Пенину, и из Объединенной ассоциации студентов-медиков (AGEMP), которой руководит Жан-Клод Полак. Рупоры этих протестных течений левого профсоюзного движения призывают к радикализации борьбы и считают, что UNEF не может просто собирать все требования, но должен включать их в глобальную критику общества, чтобы защищать глобальную программу преобразований. Этой средой профсоюзных левых заправляют активисты из UEC, чье отмежевание от компартии получило большой резонанс в студенческой среде, создав особую динамику у филологов и медиков, двух главных оплотов левых профсоюзов.

UEC, созданным компартией в 1958 году, чтобы разгромить филологическую ячейку Сорбонны, слишком активизировавшуюся и радикализировавшуюся, руководят так называемые итальянцы, Ален Форнер, Пьер Кан, Жан Шали, которых объединяет ориентация на Италию в желании десталинизировать партию. В их газете Clarté это желание обновления, в частности, выражается в том, что она начинает публиковать менее политизированные статьи об искусстве и интеллектуальном мире. В еженедельнике можно прочесть тексты об Алене Рене, Морисе Бежаре, Сэмюэле Беккете, которые привлекают широкую аудиторию (25000 проданных экземпляров)297. Еще большими радикалами, чем «итальянцы» из руководства UEC, являются разношерстные левые течения, считающие себя революционными и сформировавшиеся в лоне UEC, в частности в филологическом секторе. Среди их теоретических ориентиров – Виктор Серж, Ленин, Троцкий, Роза Люксембург, а также Андре Горц – у тех, кого интересует анализ французского общества. Эти тексты поддерживают революционные надежды на протестные студенческие движения: «Притеснение университета (Капиталом) придает университетским протестам общенациональное значение», – делает вывод Марк Кравец, один из руководителей F GEL298. Надежды этого движения направлены на то, чтобы порвать с чисто корпоративной формой профсоюзной деятельности, переориентировав студенческое движение на вопросы конкретной жизни в обществе, проблемы экзистенциального порядка, встающие перед молодежью, которой чужды господствующие ценности общества капиталистического потребления.

Еще один фактор в студенческой среде, имеющий важнейшее значение для связи между политикой и психотерапевтической практикой, которую хочет установить Гваттари, – это развитие MNEF, которая руководит соцобеспечением студентов. Она сосредоточивает внимание на различных патологиях, которые проявляются в студенческой среде в тот момент, когда она становится массовой, и создает Бюро психологической университетской помощи (BAPU). Это бюро издает журнал, который будет стоять у истоков издания FGERI, Recherches universitaires, и в итоге будет образован Национальный университетский комитет по психическому здоровью. Одно из официальных лиц MNEF, Жан-Пьер Милберг призывает к структурированию студенческого движения вокруг психосоциологических методов, что предполагает разрыв с традиционными формами политического активизма. Он организует серию стажировок, встреч между студентами и представителями профессиональной среды. В рамках одной из таких стажировок в конце 1963 года Жан-Пьер Милберг организует встречу с представителями Ла Борд: Ури, Гваттари и еще несколько человек после семинара Лакана на улице Ульм по-соседски отправляются в офис MNEF на площади Пантеон. Новый постоянный сотрудник, назначенный техническим атташе по «психической гигиене», Ги Трастур открывает для себя в тот день новый дискурс, который его очень его увлекает: «Я услышал о новом способе постановки проблем, новом отношении к другому, к безумию, и был совершенно пленен»299. Ги Трастур тут же решает организовать с Гваттари проект амбулатории для подростков, которая бы принимала студентов и молодых рабочих. Сеть Гваттари пользуется особым успехом в среде, восприимчивой к психиатрическому дискурсу, тем более что Трастур, занимающийся BAPU, имеет возможность ездить по стране, устанавливая связи между психиатрами и студентами300.

Другая примета радикализации проявилась в марте 1964 года в UEC. Аппарат компартии тщательно подготовил удар и надеялся воспользоваться разногласиями между протестантами всех мастей, «итальянцами», «троцкистами», «маоистами», чтобы вернуть себе верховенство над своей студенческой организацией. Жан-Мишель Катала и Ги Эрмье были уполномочены вести в бой объединенные силы, собранные руководством съезда. Национальное бюро, в котором имеют перевес «итальянцы», оказывается в меньшинстве и ориентируется на компромисс с руководством партии, чтобы сохранить руководящие посты в UEC. Предполагаемый преемник Алена Форнера, Пьер Кан подготовил доклад с разоблачением различных левацких течений. Но в итоге «итальянцы», у которых всего 20 % мандатов, вместе с «Левой оппозицией» получают столько же голосов (180), сколько сторонники ортодоксальной линии Французской коммунистической партии. В финале этой ничьей, когда дело доходит до «послематчевых пенальти», напряжение возрастает до предела:

Заседание возобновилось в воскресенье утром. С самого начала Мари-Ноэль Тибо устремилась к микрофону и бесцветным голосом, напряженным от сдерживаемых эмоций, сообщила, что ночью было заключено тайное соглашение между «сторонниками компартии» и «итальянцами». Она рассказала, что случайно подслушала разговор. Ролан Леруа и Ален Форнер делили посты в национальном комитете, оставив по пять мест для каждой из основных фракций и тринадцать для левых. Все застыли от удивления. На несколько секунд воцарилось недоверчивое молчание301.

Пьер Гольдман и Ив Жанен разразились проклятьями в адрес Ролана Леруа, вызвав такой беспорядок, что руководство испугалось, что их сепаратный сговор окажется под вопросом, и решило проводить заседание за закрытыми дверями. Итак, занавес может стыдливо закрыться, первый акт возвращения контроля над организацией окончен, и двое лидеров нормализации, Ги Эрмье и Жан-Мишель Катала, попадают в национальное бюро и получают контроль над еженедельником Clarté, оставив Пьеру Кану, формально – генеральному секретарю UEC, роль свадебного генерала.

Именно в этой бурной среде синдикалистов из UNEF, членов UEC и революционеров-антисталинистов Гваттари находит новых друзей и образует свою «шайку». Кандидат от «меньшинства» в 1963 году, Жан-Клод Полак приезжает в Ла Борд в качестве интерна-психиатра и сразу же становится соратником Гваттари. Еще один член руководства UNEF, генеральный секретарь в 1964 году, Мишель Ростен, студент философского факультета Сорбонны, близкий к журналу «Коммунистический путь», с разочарованием отмечает расхождение между словами организации и ее делами. Во время собрания 1964 года возле Пантеона, где среди прочих присутствуют Гваттари, Антуан Гризе, Жан-Луи Пенину, Марк Кравец, – тут Мишель Ростен выражает несогласие с «Коммунистическим путем». К своему удивлению, он обнаруживает, что его речь очень понравилась Гваттари, который на следующий день позвонил ему и пригласил в Ла Борд. Мишель Бютель тоже входит в ближний круг Гваттари. Он познакомился с ним в Ла Борд в 1963 году. В UEC он занимался политической агитацией в Латинском квартале. В Сорбонне Бютель встретил своего друга детства Ива Жанена, еще большего задиру, чем он. Они сближаются с самым завзятым из активистов Пьером Гольдманом, ответственным в UEC за охрану порядка. Эта веселая компания намерена отстоять Латинский квартал на фоне постоянных угроз со стороны правых экстремистов.

Но Сорбонна и медицинский факультет – не единственное место, где образуются радикальные левые профсоюзы. Их ответвления появляются на юридическом факультете, в крайне враждебной среде, а также в парижском Институте политических исследований. В начале 1960-х юридический факультет был захвачен организациями крайне правого толка. Почетным президентом Корпуса был не кто иной, как Жан-Мари Ле Пен. Это означает, что там неприлично иметь левые взгляды, не говоря уже о крайне левых. Тем временем там тоже организуется маленькая группа несогласных, берущая себе имя «Ассоциация Кюжа». В ней попадаются как юные радикалы, так и юные левые католики, социалисты вроде Пьера Гидони, наряду с активистами из UEC. Именно в этом водовороте левой культуры оказываются те, кому предстоит стать близкими и верными друзьями Гваттари: Лиан Мозер и Эрве Мори. От этих людей неортодоксально левых взглядов требуется недюжинная смелость, но в то же время они пользуются поддержкой таких авторитетов, как декан факультета Габриэль Ле Бра, специалист по каноническому праву, и крупный юрист Жорж Ведель.

Парижский Институт политических исследований – более открытая среда, чем юридические факультеты. Кроме того, это своего рода кузница кадров, в которой Гваттари ждут судьбоносные встречи. В 1964 году Франсуа Фурке, студент Школы политических наук и «левый» активист в UEC, знакомится с Гваттари на конгрессе организации. Что касается Лиона Мюрара, то он немного моложе своих товарищей. Он родился в 1943 году, в 1963-м поступил в Школу политических наук и подружился с Франсуа Фурке в ходе совместных акций, проводившихся меньшинством UNEF и UEC в 1964–1965 годах. Еще один важный рекрут из Школы политических наук – Анна Керрьен, которая учится на улице Сен-Гийом главным образом по требованию своего отца, государственного советника. Она сразу очень активно включается в работу левых в UNEF и в 1964 году оказывается президентом парижского отделения MGEN (Страхового кооператива работников образования), затем в 1965-м – в национальном бюро Общества взаимопомощи. Вместе с Лиан Мозер, Франсуа Фурке и Эрве Мори она входит в юридическую фракцию UEC; активно участвует в деятельности Студенческого центра профсоюзных исследований (CERS). Имя Гваттари она открывает для себя, читая Recherches universitaires. Опросы CERS позволят соединять политику и социально-психологические подходы, а также дают преимущество трансверсальности, так как касаются одновременно студенческой, рабочей и крестьянской среды. Эти активистские исследования оказались эффективны для объяснения причин студенческого недовольства. Они помогли более адекватно сформулировать требования студенческого движения, оценив его нужды и устремления.

Левый поворот, произведенный UNEF на съезде в Дижоне, выражается в усилении этого течения в профсоюзном аппарате. В тот момент во главе MGEN стоит представитель профсоюзных левых Антуан Гризе. Федерация студентов-филологов в UNEF организует крупную демонстрацию в Париже, в которой участвуют 10 000 студентов, и там возникает конфликт с полицией. Демонстранты выступают против посещения министром образования Кристианом Фуше Сорбонны. Повышение стоимости проживания в общежитии вызвало настоящую волну протестов. Волнения конца 1963 года дали свои результаты: в январе 1964 года правительство отказалось от повышения стоимости проживания и объявило о создании нового университета в Нантере, чтобы разгрузить Сорбонну. Эти уступки, однако, не демобилизовали студенческое движение: на государственную власть.

Новый фронт открывается в 1965 году по случаю съезда UEC, проходящего в вотчине сталинизма – Монтрёйе. Это второй акт процесса, начатого «путчем» 1964 года: на этот раз «пропартийное» руководство рассчитывает захватить всю власть в студенческой организации. «Итальянцы» разбиты и уже не питают иллюзий на свой счет. Они действительно будут раздавлены, как показывают итоги голосования по назначению Ги Эрмье (344 голоса против 145), который станет новым руководителем UEC. «Жан-Мишель Катала, прозванный за свою непреклонность „Дракатала“, самый преданный сторонник Коммунистической партии, усаживается в президиуме»302. У руководства партии появляется неожиданный союзник, в котором она совершенно не нуждается, но который все равно предлагает свои услуги. Речь о маоистском течении, зародившемся в Высшей нормальной школе на улице Ульм, которое, однако, не перестает разоблачать «ревизионизм» и «социал-предателей». Лидеры этого течения, главное преимущество которых – престиж Высшей нормальной школы и интеллектуальный авторитет Альтюссера, решают объединиться с Ги Эрмье и Жан-Мишелем Катала, чтобы вытеснить из руководства представителей всех остальных течений. В «очищенном» национальном бюро они будут заседать вместе со сторонниками компартии. Эта чистка положит конец иллюзиям в отношении возможной политической автономии UEC от аппарата компартии. В 1965–1966 годах эти изменения приведут к зарождению новых организаций, сначала троцкистских – «Революционной коммунистической молодежи» (jcr), затем маоистских – Союза коммунистической марксистско-ленинской молодежи (UJCML). Что касается левых сетей, собранных Гваттари, то они окажутся отрезаны от реальных политических рычагов.

В поисках программы

Поскольку «левые» оказываются исключенными из руководства UEC, им нужно как-то продлить свое существование, но теперь уже самостоятельно. Именно с такой целью Гваттари в 1965 году собирает некоторое число студентов-активистов у Мари Депюссе в Париже: его идея – создать «Левую оппозицию» и дать ей платформу. В итоге отдельная группа селится в Годленах, между Кур-Шеверни и Брасьё, совсем рядом с Ла Борд, чтобы Гваттари мог продолжать свою работу с пациентами клиники. Время от времени он приезжает к друзьям оценить, как далеко они продвинулись в своей работе. В подготовке программы участвуют Франсуа Фурке, Мишель Бютель, Пьер Аручев, Лиан Мозер, Эрве Мори, Жорж Прели и его жена Николь.

Это тяжелая обязанность для остатков UEC – сформулировать одновременно и правила, и политическую программу организации, которая хочет быть новаторской: «Мы должны были написать тезисы, которые позднее стали „Девятью тезисами Левой оппозиции“, но на самом деле мы в основном играли в „угадай, что в руке“»303. Гваттари раздражает, что дело не движется; он пользуется случаем, чтобы научиться водить машину, и делает несколько кругов вокруг дома под удивленные взгляды и шуточки Мишеля Бютеля. Наконец, потеряв терпение, Гваттари решает прекратить аренду дома в Годленах и отправить группу в Ла Борд, пристроив ее там к делу. В итоге «Девять тезисов» пишут трое: Гваттари, Франсуа Фурке и Жан Медам: «Феликс писал очень плохо, на чудовищном жаргоне, совершенно нечитаемом. Он считал, что я мог бы отредактировать его проект. Я был не в состоянии это сделать. В то же время говорил он с кристальной ясностью»304. Гваттари, по сути дела, является «голосом» этих «Девяти тезисов». Франсуа Фурке вносит дополнения и дописывает часть, касающуюся политической экономии. Он также убеждает своего друга поглубже разработать психоаналитические аспекты в их соотнесении с политической стороной протеста. Феликс Гваттари впервые использует механизм письма вдвоем.

В «Девяти тезисах» он ставит цель создать форму объединения, которая бы носила политический характер, но при этом была бы оригинальной и порывала бы с демократическим централизмом не только в том виде, в каком он функционирует в сталинских организациях, но и у троцкистов. Кроме того, Гваттари также собирается извлечь политические уроки из опыта Ла Борд. Он ставит перед собой задачу учесть субъективное измерение индивидов, их желания, а следовательно, бессознательное. Это предполагает организацию, совершенно непохожую на «Коммунистический путь», который, впрочем, распущен в феврале 1965 года. Гваттари и Фурке все лето и осень 1965 года обдумывают и пишут политическую платформу в Ла Борд. Нужно не только пересоздать историю мира, но и найти новые перспективы для будущего и связать традиции рабочего движения с достижениями фрейдо-лаканизма. Гваттари хочет, чтобы платформа была готова как можно раньше, и подгоняет остальных. Она закончена к Рождеству 1965 года и выходит в форме брошюры в феврале 1966 года, с предисловием Жерара Спитзера.

В первом тезисе предлагается выбрать масштаб анализа, далеко превосходящий традиционные национальные рамки и претендующий на мировой уровень, чтобы лучше рассмотреть то, что представляется новым противоречием капитализма между глобализированной логикой, с одной стороны, и специфическими интересами монополистического государственного капитализма – с другой. Во втором тезисе разоблачается реформистский и сталинистский проект по интеграции рабочего движения в капиталистическую логику. Третий и четвертый тезисы анализируют межимпериалистические противоречия и появление новой силы – стран третьего мира. Чтобы подчеркнуть интернациональный характер рабочего движения, отмечается: «Классовую борьбу характеризует универсальность»305. В пятом тезисе содержится критика существующих социалистических государств, которая ставит им в вину неспособность выйти за рамки логики правил мирового рынка. Эта критика очень сильно опирается на идеи Троцкого, однако расходится с ним по некоторым пунктам: «Чем более неопровержимым кажется нам анализ Троцкого в экономическом плане, тем более проблематичными нам представляются политические и социальные последствия, которые он из него выводит»306. Тезисы шестой и седьмой делают попытки в общих чертах описать положение во Франции в середине 1960-х годов с точки зрения отношений государства с императивом экономической и политической модернизации. Наконец, в восьмом и девятом тезисах делаются попытки поставить проблему будущей революционной организации и этапа перегруппировки сил. Исходная посылка – необходимость создания политической организации, чтобы изменить социальные отношения капиталистического производства; в то же время констатируется, что принцип демократического централизма, принятый в коммунистических партиях, зашел в тупик: «Это не отрицание руководящей роли партии, а утверждение необходимости эффективной децентрализации руководства борьбой масс на ее различных отраслевых уровнях»307. Что же касается лихорадочно растущего числа крайне левых групп, то оно не дает решения проблемы: последний тезис ставит вопрос о том, не следует ли решиться на создание новой партии. При этом авторы платформы констатируют, что такого рода попытки неизменно заканчиваются неудачей. Поскольку условия еще не созрели, вопрос стоит лишь о перегруппировке сил, тем не менее выражается твердое желание избежать погружения в политическое бессилие.

Итак, «Левая оппозиция» создается вместе с платформой и небольшой газетой, Bulletin de l’Opposition de gauche (BOG). Эта газета располагает всеми адресами сети, образованной Гваттари в левых крыльях UNEF, MNEF и UEC. Она выходит тиражом около сотни экземпляров раз в две недели или раз в месяц и служит связующим звеном между процессами в студенческой среде и рабочим движением (через группу завода Hispano).

В 1966 году (дата не случайна), таким образом, рождаются две инициативы под эгидой Гваттари, обе из которых рассматриваются как дополняющие друг друга: журнал Recherches FGERI и «Бюллютень Левой оппозиции», который также называют «Красной тетрадью». В то же время концепция издания Recherches меняется. До сих пор номера были принципиально разнородными, что отражало разнородный же характер групп, входивших в FGERI. Начиная с июня 1967 года журнал начинает выпускать тематические номера с коллективными размышлениями на определенную тему.

Первый номер из этой серии, «Программа, архитектура и психиатрия», посвящен вопросам психиатрии, рассматриваемым под углом архитектуры и урбанизма. В нем объединены исследования, проводившиеся двумя наиболее динамичными группами FGERI, психиатрами и урбанистами. Инициаторами этого номера стали консультанты Министерства социальной защиты и здравоохранения, изучающие опыт клиники Ла Борд, которая, насчитывая всего 150 койко-мест, лечит столько же пациентов, сколько обслуживает больница на 2000 коек. Популярность за пределами узкого круга лабордианцев завоевывают не только методы институциональной психотерапии, но и то, что эта модель позволяет добиться значительной экономии. Министерство решает провести более широкое исследование, результатом которого должен стать отчет о проекте строительных нормативов для психиатрических лечебниц. Эта задача поручена Ги Феррану и Жан-Полю Рубье, врачам и членам FGERI: «Итог этих дискуссий был в целом позитивным. Без сомнения, они задействуют механизмы бессознательного, а не только простую передачу информации или столкновение мнений»308. Этот номер явился откликом на реальные вопросы, которыми задаются государственные органы, всерьез решившие расстаться с классической моделью психиатрической лечебницы, в которой больных просто запихивали в здания, унаследованные от тюремной системы. В пятилетней перспективе была поставлена задача преодолеть заметное отставание в этой области путем создания 30000 койко-мест в государственных психиатрических учреждениях к 1975 году. Этот номер журнала Recherches, скромный в своих выводах, тем не менее, намеревается прояснить основной выбор, который предстоит сделать: «Мы хотим идти в направлении более точных определений, пояснений, которые позволили бы людям доброй воли, занимающим более или менее ответственные посты в этой области, принять решения на основании полного знания дела»309.

В 1967 году Лиан Мозер принимает руководство журналом Recheches, которым она будет заниматься вплоть до 1970 года. Она родилась в 1939 году, выросла в Пекине – ее отец работал в Journal de Pékin, а дед по матери был министром. Но когда в 1949 году к власти приходит Мао, семья уезжает из Китая во Францию и берет вместо фамилии Чэнь девичью фамилию бабушки Мозер. Учеба на юридическом факультете и специализация на Китае открывают ей двери в Национальный центр научных исследований, из которого она, однако, уходит, чтобы полнее включиться в коллективные исследования, больше соответствующие ее активистской позиции. CERFI, образованный в 1967 году, объединяет круг руководящих лиц, которые для смеха дают себе имя «Мафия»310. CERFI хочет выступать федеративным органом для автономных и свободных групп, опирающимся на Маркса и Фрейда, и «Мафия» действует с оглядкой на нее. CERFI станет группой-субъектом, а значит, ее члены должны вести коммунитарную жизнь – с отказом от разделения на частную и общественную жизнь, с риском выплесков страстей и сильных аффективных конфликтов. Внимание, уделявшееся бессознательному и желаниям, «также означало, что генеральные ассамблеи Коллектива часто превращались в сеансы коллективного анализа, и что следовало принять свое желание, потребовав такую заработную плату, какую вы считали достойной вашей работы»311.

Лиан Мозер встает во главе Recherches в 1967 году, в разгар латиноамериканских революций: Фидель Кастро, Че и партизанская война в Боливии. Чтобы расширить небольшой кружок «Левой оппозиции», Гваттари с друзьями в том же году создает Организацию солидарности с латиноамериканскими революциями (OSARLA), которая также работает без руководящего центра: каждая из ее групп занимается отдельной латиноамериканской страной. Такая организация имеет возможность мобилизовать более широкий круг участников. Так, Гваттари получил возможность снова пересечься со своим давним товарищем по троцкизму Аленом Кривиным.

В конце 1960-х мода на коммуны, пришедшая из Америки, распространяется среди протестной французской молодежи: «Мы собираемся обобществить нашу рабочую силу и торговать ею, требуя справедливой цены. А деньги, которые мы от этого получим, мы разделим, они послужат процветанию наших идей, нашей рабочей силы, нашего течения»312. Из этого опыта, как надеется CERFI, возникнет другая форма субъективности, которая может родиться из «коллективной сборки высказывания» или из «новой субъективности группы», исходящей из пространственной мультилокализации: «Это городское сообщество»313.

Глава 5
Жиль Делёз: брат героя

Лето 1928 года, Довиль, где летом отдыхает семья Делёз: на фотографии пятилетний Жорж держит за плечо своего младшего брата Жиля. Они оба одеты в клоунские костюмы. 1934 год, снова фото из Довиля: Жиль делает вид, что курит, свернув бумажку в папиросу, ему девять лет. В следующем году они снова позируют вдвоем, на этот раз в теннисных костюмах, с ракетками в руках. Жорж все так же держит своего младшего брата за плечо. И потом все, больше никаких фотографий. Старший брат исчез с горизонта. Больше мы не встретим его следов.

Между тем старший брат сыграл важную роль в формировании личности Жиля Делёза, пусть даже как отсутствующий субъект. Жорж Делёз поступил в военную школу Сен-Сир, чтобы стать офицером. Во время войны вступил в Сопротивление. Арестован нацистами и депортирован, умер по дороге в концентрационный лагерь. Родители, считающие старшего сына мучеником, переживают глубокий траур. Жиль Делёз вдвойне страдает от гибели брата: что бы он ни делал, в глазах родителей этого все равно будет недостаточно на фоне героического подвига старшего брата.

Результатом станет раннее отвержение семьи, о котором вспоминает его друг Мишель Турнье, конфидент Делёза:

Жиль всегда комплексовал из-за своего брата Жоржа. Его родители устроили настоящий культ старшего сына, и Жиль не простил им обожания, обращенного исключительно на Жоржа. Он всегда был вторым, посредственностью, тогда как Жорж был героем314.

Ни в каком другом свидетельстве или тексте нельзя найти следов этой обиды. Жан-Пьер Фай, его дальний родственник, вспоминает, как ребенком стал свидетелем странной и необъяснимой сцены: «Во время войны моя мать отправилась на похороны молодого человека, погибшего по прибытии в концентрационный лагерь Бухенвальд, и там присутствовал юный [Жиль] Делёз, с перекошенным от боли лицом, потрясенный»315. После войны эта травма быстро вытеснится или будет вспоминаться с иронией. В 1951 году, будучи преподавателем философии в Амьене, Жиль Делёз будет рассказывать своему ученику Клоду Лемуану о том, что у него был брат, «идиот, который во время жестокой инициации новичков в Сен-Сире проткнул себя шпагой. Это его смешило. Он выставлял брата идиотом»316.

Жиль Делёз, постоянно разоблачавший фамилиализм и ограниченную буржуазную атмосферу, родился 18 января 1925 года в 17-м округе Парижа. Он терпеть не мог вспоминать о своем детстве. Тем не менее во время съемок передачи «Алфавит» с Клэр Парне он все-таки вспомнил несколько ключевых моментов своей юности.

Его отец Луи Делёз был инженером, хозяином малого предприятия с одним наемным работником, рабочим-итальянцем, они занимались гидроизоляцией крыш. По отцу Делёза тяжело ударил кризис 1930 года, ему пришлось поменять профессию, пойти работать на авиационный завод. Победа на выборах «Народного фронта» привела в ужас этого предпринимателя правых взглядов, близкого к движению «Огненные кресты». Он разделяет ненависть своей среды к этому Леону Блюму, еврею, возглавившему исполнительную власть. А его сын Жиль вспоминает о необыкновенном моменте летом 1936 года, когда ему было одиннадцать: он с восторгом наблюдал за тем, как на пляжах Довиля появились первые люди, воспользовавшиеся оплачиваемым отпуском. «Это было грандиозно»317.

Мать, Одетт Камаюэр, занималась домом и двумя сыновьями. Она полностью разделяла политические взгляды мужа и возмущалась толпой, заполнившей некогда заповедные места отдыха: «Моя мать, которая, впрочем, была сама доброта, говорила, что невозможно ходить на один пляж с подобными людьми»318. Вероятно, в пику семье Жиль Делёз позднее любил подчеркивать ее южное происхождение, из-за которого фамилия изначально звучала как De l’yeuse – аквитанское слово, обозначавшее «дубовый»: «От этого дерева, как и от семьи, он хотел только поскорее отделиться, пустившись по „линии ускользания“ в свободный дрейф»319. Рассказывая позднее своим студентам о фигуре Пьера Жане, современника Фрейда, называвшего память «проводником рассказа», Делёз упоминает детское воспоминание, наложившее на него неизгладимый отпечаток. Во время каникул отец хотел помочь маленькому Жилю с алгеброй, которая ему тяжело давалась: «Было ясно, чем дело кончится. Я запаниковал. Нельзя было и шагу в сторону ступить. Мой отец полагал, что у него есть дар ясного изложения. Он очень быстро сорвался. Через пять минут отец принялся орать, а я – реветь»320.

Первые уроки

Начало войны застало пятнадцатилетнего Жиля Делёза на даче, которую семья каждый год снимала в Довиле. Родители решают оставить его в регионе и подыскивают ему место в пансионе. Он проводит один учебный год в отеле Довиля, превращенном в лицей. Именно к этому моменту семейной «децентрализации» Жиль Делёз относит первую решающую перемену в своем характере. По его словам, до тех пор он был посредственным учеником, спасавшимся от скуки коллекционированием марок. Его интеллектуальное пробуждение и пробуждение его безграничного любопытства произошли в результате встречи с одним человеком.

В Довиле он пережил настоящее увлечение молодым учителем литературы, неким Пьером Хальбваксом. Его не взяли в армию по состоянию здоровья, и у него был диплом, необходимый для преподавания в пансионе-лицее. Благодаря ему Делёз открывает для себя французскую литературу. Увлекшись ей, он не довольствуется уроками Хальбвакса и ходит за ним по пляжам и дюнам: «Я был его учеником. Я нашел себе учителя»321. Учитель читает ему наизусть тексты Жида, Бодлера, Анатоля Франса. Такая близость настораживает квартирную хозяйку Делёза, которая предупреждает его о возможных гомосексуальных наклонностях его учителя. Жиль Делёз сообщает об этих подозрениях учителю, и тот обещает поговорить с хозяйкой и развеять их. Но этот разговор только еще больше пугает добропорядочную даму, которая сообщает родителям Делёза об опасности, грозящей их сыну. В Париж вернуться нельзя, немцы только что перешли границу и быстро движутся к столице. Тогда Жиль и его брат Жорж садятся на велосипеды и встречаются с родителями в Рошфоре, куда был эвакуирован завод из-за немецкого наступления.

В конце концов после объявления перемирия Жиль Делёз возвращается в оккупированный Париж и поступает в лицей Карно, где он учился с шестого класса. В 1943 году, когда он был в последнем классе, учителем философии у него мог оказаться Морис Мерло-Понти, но Делёз попал в класс к М.Виалю, который сразу заразил его своей страстью к предмету: «С первых занятий философией я понял, что ею-то я и буду заниматься»322. Делёз снова нарушает установленные рамки, постоянно ищет повода для общения со своим учителем философии и становится блестящим учеником. Открытие философской рефлексии становится для него почти откровением: «Когда я узнал, что существуют концепты, на меня это произвело эффект, который на других производят литературные герои. Мне они показались такими же живыми, такими же одушевленными»323.

Когда Делёз перешел в выпускной класс, у него уже был некоторый интерес к философии: его пробудил в нем его друг Мишель Турнье, его ровесник с разницей в несколько дней. В 1941 году Мишель занимался философией в лицее Пастера, где у него преподавал Морис де Гандийяк. Общий друг Жан Маринье, занимающийся медициной, представил ему Делёза, который тогда жил на улице Добиньи у своих родителей и учился в лицее Карно. Мишель Турнье не без гордости вспоминает момент, когда он посвятил своего друга Жиля в философию, рассказав о курсе Гандийяка. Но он тут же признаёт: «Когда Делёз увлекся философией, он мгновенно стал на полторы головы выше нас»324. Мишель Турнье рассказывает о разговорах со своим новым другом в 1941 и 1942 годах:

Слова, которыми мы обменивались как резиновыми или тряпичными мячиками, он возвращал нам утяжеленными, словно пули, отлитые из чугуна или стали. Мы быстро возненавидели его за его талант заставать нас врасплох на месте преступления – преступления банальности, вздора, вялости мысли325.

Делёз еще только учится в выпускном классе, когда вместе со своим другом, которого пригласил Морис де Гандийяк, отправляется на декаду, организованную Мари-Мадлен Дави в большом имении в парижском регионе возле Розе-ан-Бри. Мари-Мадлен Дави превратила замок Ла-Фортель в безопасное место, где она могла прятать евреев, участников Сопротивления, уклонистов от трудовой повинности, британских или американских летчиков. Для прикрытия она организует многочисленные культурные встречи, на которые приглашает Мишеля Лейриса, Жана Полана, Леопольда Седара Сенгора, Поля Фламана, Гастона Башляра, Робера Арона, Жана Валя, Жана Бюржлена, Жана Ипполита, Мориса де Гандийяка и многих других.

Мари-Мадлен Дави – удивительная личность. Родившаяся в 1903 году в парижском регионе, она была «настоящим мальчишкой, ненавидела платья и уже в 1908 году носила одни только брюки и шорты. Мать упрекала ее за то, что она не согласует прилагательные в женском роде и говорит о себе в мужском»326. Эксцентричная уже в юности, она до такой степени обожала природу, что убегала по ночам из своей спальни, спустившись по веревке, в огромный парк и на берег реки в окрестностях имения своей бабушки. Вопреки семейному запрету, в 18 лет она поступила в Сорбонну на историю и философию, выучила латынь, греческий, иврит и санскрит, а также с десяток современных языков. Она познакомилась с Этьеном Жильсоном, который начал учить ее средневековой латыни. Она посещает салоны, в частности салон Марселя Море – левого католика-персоналиста и политического активиста, ставшего членом редколлегии журнала Esprit, – где знакомится со всеми звездами философии. При этом она получает диплом по теологии в Католическом институте в Париже. Став доктором теологии, в 1941 году она устраивается в Национальный центр научных исследований как специалист по XII веку и переводит произведения Гильома де Сен-Тьерри, Пьера де Блуа и Бернарда Клервоского.

«Новый» Сартр

Вот в этот круг и под эгиду этой женщины попадает ученик выпускного класса Делёз, сразу же привлекая к себе внимание. В частности, там он может свободно беседовать с Пьером Клоссовски о Ницше. Вокруг шепчутся: «Из него получится новый Сартр»327. В эти годы Делёз вместе с Морисом де Гандийяком участвует в субботних собраниях, проходивших в конце каждого месяца у Марселя Море в его большой квартире на набережной Межиссери, где встречаются академические ученые и признанные интеллектуалы. 23 июня 1943 года там устраивается дискуссия о «христианской цивилизации» с участием Жана Гренье, Бриса Паррена, Мари-Мадлен Дави, Мишеля Бютора, Мориса де Гандийяка и Жиля Делёза. 5 марта 1944 года обсуждается тема «Зло и грех» с опорой на творчество Батая и с участием Жана Даньелу, Александра Кожева, Жана Полана, Роже Кайуа, самого Батая, Пьера Клоссовски, Жана Ипполита, Артюра Адамова, Жан-Поля Сартра, Мориса де Гандийяка и юного Делёза. В том же 1944 году Мишель Турнье приводит Делёза на публичные лекции психиатров Алажуанина и Жана Делэ в больнице Сальпетриер.

С тех самых пор Мишеля Турнье поражает умение его друга стряхнуть пыль с философской традиции и вернуть ей актуальность. Нужно заметить, что все это происходит в мрачной атмосфере нацистской оккупации. Жиль Делёз, которому исполнилось 18 лет, защищенный от происходящего стенами парижского лицея, не вступает в Сопротивление. Но среди его одноклассников – коммунист-активист Ги Моке, который погибнет под нацистскими пулями. Делёз вспоминает, какой ужас всех охватил после известия о массовом уничтожении мирных жителей деревни Орадур-сюр-Глан 10 июня 1944 года.

Вместо увлечения политикой Делёз вместе с товарищами, среди которых Мишель Турнье, образует небольшую группу, объединенную неакадемическим подходом к философии. Созданная под эгидой Алена Клемана, эта группа решает выпускать философский журнал Espace: выйдет всего один номер. Его редакторы провозглашают отказ от понятия интериорности и решают ради пущего эпатажа проиллюстрировать первый и единственный номер журнала изображением унитаза с подписью: «Пейзаж – это состояние духа». Журнал собирался бороться с «вонючим рассолом Духа» (так Сартр называл внутреннюю жизнь). Они предупреждают читателей: «Хотя соблазны спиритуализма уменьшаются день ото дня, было бы ошибкой не обращать внимания на то, каким успехом ныне пользуются современные разновидности гуманизма»328.

В своей статье «От Христа к буржуазии», написанной в 1946 году, Делёз разоблачает историческую преемственность между христианством и капитализмом, захваченным тем же самым опасным культом интериорности. Как ни странно, он посвящает эту статью «Мадемуазель Дави», которая была убежденной спиритуалисткой. Статья несет явный отпечаток влияния Сартра, которого Дави ненавидит. «Люди больше не верят во внутреннюю жизнь»329 в мире техники, опустошающей человека, чтобы свести его к чистой экстериорности. Вся статья нацелена на развертывание диалектики интериорности и экстериорности, чтобы подчеркнуть ценность последней. Так, Делёз противопоставляет интериоризации, к которой призвал французов маршал Петен, акт экстериоризации, совершенный де Голлем, когда тот присоединился к Сопротивлению. Делёз видит в современном успехе буржуазии продолжение и усиление процесса интериоризации: «Природа, становясь частной жизнью, одухотворяется в форме семьи и добропорядочности (bonnenature); а Дух, в становлении Государством, натурализуется в форме родины» 330 . Делёз иронизирует над этой филиацией, сближая «внутреннюю жизнь» (vie intérieure) и «затворническую жизнь» (vie d’intérieur), разделенные всего одной буквой. Высший парадокс: буржуазии удается завершить то, что было начато Христом, потому что она интериоризировала все то, к чему он питал отвращение, – собственность, деньги, имущество, – то, с чем он пришел бороться ради ценностей бытия. Оприродившись, духовная жизнь деградировала. Начавшись с порыва к Духу, она стала «буржуазной натурой»331 Широкое движение секуляризации превратило Дух в государство, Бога – в безличного субъекта, а общественный договор – в выражение божественности, что позволяет сделать вывод о том, что «связь между Христианством и Буржуазией вовсе не случайна»332.

Осенью 1943 года, когда Делёз только перешел в выпускной класс, в философии происходит событие, вызывающее у него, как и у его друга Мишеля Турнье, неподдельный энтузиазм: вышло в свет «Бытие и ничто» Жан-Поля Сартра. «Жиль звонил мне каждый день по телефону и рассказывал, что он прочел за день. Он это выучивал наизусть»333. Этот философский метеор не был похож ни на что другое и способен был наделить философию живым присутствием в губительной атмосфере оккупации: «Эту военную зиму, темную и ледяную, мы провели, завернувшись в одеяла и обернув ноги кроличьими шкурками, но голова у нас горела: мы читали вслух 722 набранные мелким шрифтом страницы нашей новой Библии»334. Жиль Делёз обращается к творчеству Сартра еще до повального увлечения им, охватившего Францию после Освобождения. Сартр не только внес свежие веяния в философию; как писатель и драматург он воплощает возможность соединения философской деятельности с литературным творчеством. Это первый урок, полученный юным Делёзом, который никогда не откажется от своего долга перед Сартром.

В будни Делёз запоем читает «Бытие и ничто», а в воскресенье он идет в театр, чтобы смотреть там. кого? Все того же Сартра. В одно из воскресений 1943 года он отправился с Мишелем Турнье в театр Сары Бернар, где давали «Мух». Трагедия нагнала их и там: они вынуждены срочно покинуть зал, когда раздался сигнал воздушной тревоги. Пока толпа, толкаясь, торопилась в подземное бомбоубежище, эти двое бросили вызов опасности и пошли гулять по закатному Парижу:

Мы гуляли по абсолютно пустым парижским набережным: ночь среди бела дня. Тут с неба посыпались бомбы. Мишенью был завод Renault в Бийанкуре. Мы не обменялись и словом об этом ничтожном происшествии. Нас волновали только перипетии Ореста и Юпитера, преследуемых «мухами». Через полчаса сирены возвестили об окончании воздушной тревоги, и мы вернулись в театр. Занавес поднялся. Юпитер-Дюллен уже стоял на сцене. Он снова воскликнул: «Юноша, не возлагай вину на богов!» 335

Самая первая публикация Делёза – пастиш по мотивам Сартра под названием «Описание женщины. К философии другого пола»336. В этом «стилистическом упражнении» Делёз пускается в занимательную феноменологию губной помады, отсылающей к экстериоризации интериорности, своего рода демонстрации скрытого, в итоге написав, что женщины не существует, но она сама себя темпорализует: «Макияж – это и есть образование этой интериорности»337. Приняв на свой счет упрек Сартра Хайдеггеру, что тот рисует асексуальный мир, Делёз считает, что неотложная задача этой статьи – наделить женщин философским статусом. Но ученик желает превзойти учителя, который, на его взгляд, не довел до конца свою критику и изображает не менее печальный и асексуальный мир. С женщиной появляется Другой, и в ней находит выражение весь внутренний мир: «Женщина – это конкретная всеобщность, она – мир, а не внешний мир, изнанка мира, его теплая интериорность, интериоризированный мир в сжатой форме. Отсюда необычайный сексуальный успех женщины: обладать женщиной – значит обладать миром»338.

Это страстное увлечение Сартром, однако, переживает первый кризис, когда после Освобождения превращается в повальную моду на экзистенциалистскую философию. 29 октября 1945 года Сартр произносит знаменитую речь, послушать которую устремился весь Париж: «Экзистенциализм – это гуманизм». Плотная толпа торопится занять места. Это культурное событие получит беспрецедентный отклик в прессе: из-за философа в Париже случилось «пятнадцать обмороков» и в зале было «сломано тридцать сидений». В этой толпе присутствуют Делёз, только что сдавший экзамен на бакалавра, и его друг Мишель Турнье: они раздосадованы выступлением учителя и не прощают ему реабилитации старого понятия гуманизма: «Мы были в ужасе. Наш учитель приволок с помойки, на которую мы его выбросили, это тупое понятие, провонявшее потом и внутренней жизнью: гуманизм»? 339. Беседуя в кафе после лекции, два товарища вынуждены признать, что учитель не оправдал их ожиданий. Несмотря на разочарование, Делёз еще долго будет чувствовать на себе притяжение звезды Сартра, о чем свидетельствует содержание двух его статей, опубликованных в 1946 и 1947 годах340, от которых впоследствии он будет открещиваться. И все же, пойдя совершенно иным путем, Делёз будет всегда признавать свой долг перед Сартром, о чем свидетельствует еще одна статья, написанная через месяц после того, как Сартр отказался принять Нобелевскую премию в 1964 году341. В ней Делёз сожалеет о поколении, у которого не было учителей, и признает в Сартре того, кто сумел что-то сказать о современности и стать наставником целого поколения, поколения Освобождения: «Через него после долгих ночей мы узнали о тождестве мышления и свободы»»342. Делёз не разделял распространившуюся в 1960-е годы идею о том, что Сартр «вышел из моды». Наоборот, Делёз изобличает конформизм своего времени и приветствует «Критику диалектического разума» как «одну из самых прекрасных и важных книг, вышедших за последние годы»343.

Получив диплом, Делёз поступает в предподготовительный, а затем в подготовительный класс лицея Людовика Великого в Париже. Он оказывается в одном классе с Клодом Ланцманом, который становится его другом. Он прилежный ученик Фердинана Алкье и Жана Ипполита. Когда он освободится от их влияния, то будет описывать обоих с некоторым сарказмом. У Алкье были «длинные бледные руки, он заикался, причем неизвестно было, заикается ли он с детства или же просто прячет так свой акцент, и не служит ли заикание картезианскому дуализму»; что же до Ипполита, у него было «внушительное лицо с незавершенными чертами, и он кулаком отбивал гегельянские триады, чеканя слова»344.

Делёз также учится вместе с Жан-Пьером Файем, который вспоминает, что в самые первые дни учебы в подготовительном классе «был один ученик, который на занятиях у Алкье сидел почти в первом ряду и говорил о когито у Гуссерля, и это был Делёз»345. К Делёзу, который еще только учится на философа, уже прислушиваются его сверстники, он выделяется своими необыкновенными способностями.

Делёз также посещает в лицее Генриха IV несколько лекций Жана Бофре, который стал проводником идей Хайдеггера во Франции. Очарованный своим учителем, Бофре вслед за ним утверждает, что его можно по-настоящему понять, только если говорить и думать по-немецки. Через неделю Делёз выступает с возражениями и предлагает саркастическое решение, заявив, что нашел во французском поэте Альфреде Жарри того, кто не только понял, но и предвосхитил Хайдеггера. Бофре тогда лишил его слова, но несколько лет спустя, по случаю выхода книги его друга Костаса Акселоса346, Делёз еще дважды вернется к этому удивительному сравнению347. Он утверждает, что «творчество Хайдеггера можно рассматривать как развитие патафизики»348. Язык Хайдеггера, который обыгрывает в современном языке древнегреческий и старонемецкий посредством многочисленных агглютинаций, находит аналог у Жарри, который, в свою очередь, обыгрывал в современном французском латынь и старофранцузский, не считая арго и даже бретонского: «Проще всего сказать, что это всего лишь игра слов», – пишет Делёз349.

Несмотря на свои необыкновенные способности, Делёз провалился на вступительном экзамене в Высшую нормальную школу, хотя его выступления уже тогда считались событиями, которые ни в коем случае нельзя пропустить и которые привлекают большую аудиторию. Так происходит, среди прочего, с его «докладом» на тему «Варвары и цивилизация», который ему задал Жорж Кангилем. Он получил хорошую оценку, которая бы позволила ему поступить, если бы он не запустил другой экзаменационный предмет. В итоге Делёз не сдал экзамен, но с учетом его хороших результатов он получает агрегационную стипендию и может пойти учиться в Сорбонну, где будет посещать курсы Кангилема, Башляра и де Гандийяка, ставшего его научным руководителем.

Учась в Сорбонне, Делёз входит в небольшую группу друзей, среди которых его верный товарищ Жан-Пьер Бамберже, Франсуа Шатле, Оливье Рево д’Аллон, Клод Ланцман, Мишель Бютор и, конечно, Мишель Турнье. Не все из них философы: трио, образованное Жаком Ланцманом, Сержем Резвани и Пьером Дмитренко, увлекалось живописью и обосновалось в бывшей прачечной на улице Вожирар, где им позируют их подруги. Посмотреть на то, как работает эта троица, постоянно приходят одни и те же студенты-философы: Жиль Делёз, Клод Ланцман, Жан Ко, Жак Удар, Рене Гийонне, Пьер Кортесс, Жан Лоне, они стоят молча и могут вволю любоваться прекрасными обнаженными девушками. Строгий стиль этих студентов Сорбонны с их костюмами, белыми рубашками и галстуками контрастировал с богемными одеяниями остальных: «Жель Делёз уже тогда говорил оригинальные вещи. Остальные же, в особенности Клод, только повторяли наукообразную риторику»350. В тот период Жиль Делёз и Клод Ланцман были очень дружны, и Ланцман говорит о своем друге с особой горячностью и восхищением. Что же до Делёза, то он «был очень мягок, очень стеснителен, носил кашне летом, был похож на ребенка, которого заботливая мать слишком кутает. Его ум приводил Клода в состояние транса. Он „пил“ Делёза. Он пытался захватить его всеми доступными средствами»351.

Делёз и Оливье Рево д’Аллон восхищаются Гастоном Башляром и не пропускают ни одной его лекции. Они слушают и курс Жана Валя, который обратит внимание Делёза на англо-саксонскую философию и до-феноменологический экзистенциализм. Марциаль Геру с его особенно скрупулезным чтением текстов – тоже их наставник: «Я всегда считал, что Жиль был учеником Геру»3352. Со своей стороны, Ги Байе посвящает курс Спинозе, который входит в программу агрегации.

Франсуа Шатле вспоминает о хрестоматийном эпизоде с учителем Алкье и учеником Делёзом, в связи с Мальбраншем:

Я помню, об уроке Жиля Делёза, которому нужно было рассказать о какой-то классической теме из Николя Мальбранша перед одним из самых глубоких и скрупулезных историков философии. Делёз построил свое доказательство, солидное и опиравшееся на безапелляционные цитаты, вокруг одного только принципа нередуцируемости ребра Адама. Услышав заявленный принцип, мэтр побледнел и явно был вынужден сдерживаться, чтобы не вмешиваться и не перебивать. По мере развертывания аргументации негодование сменилось недоверчивостью, а к концу выступления превратилось в восхищенное удивление. И он и в самом деле заключил, что не привык к такому подходу к этой проблеме, выполненному с таким мастерством, и не будет отрицать, что это очень интересная объяснительная гипотеза353.

Тем, кто получил допуск к агрегации, оставалось еще сдать страшный «Большой устный экзамен», разделенный на четыре этапа: один по древнегреческому тексту, второй по латинскому и два по французским текстам. Чтобы подготовиться, небольшая группа студентов регулярно собирается на улице Мешен возле больницы Кошен у Оливье Рево д’Аллона. Этот небольшой «клуб пяти», предающийся коллективной аскезе, составляют Паскаль Симон, который через четыре года после конкурса умрет от рака мозга, Ален Делатр, двоюродный брат знаменитого генерала Латра де Тассиньи, Франсуа Шатле, Жиль Делёз и Оливье Рево д’Аллон. Корпус французских текстов, предлагаемых для агрегации в 1948 году, включает в себя «Материю и память» Бергсона и работу Дюркгейма «Правила социологического метода». Рево д’Аллон вспоминает, что они с Шатле, увлекавшиеся марксизмом, могли легко воспринять идеи Дюркгейма, но Бергсона считали побитым молью спиритуалистом, в котором не было ничего интересного: «В „Биаррице“, кафе, в котором мы встречались, мы рассказывали Делёзу, что Бергсон нам надоел. Он ответил нам: „Нет, вы ошибаетесь, вы просто плохо его читали. Это великий философ“»354. Тут Делёз достал из сумки «Материю и память» и принялся читать вслух и комментировать длинные пассажи: «У него было такое выражение лица: „Вы не любите Бергсона! Вы разбиваете мне сердце“»355.

Итак, Делёз рассматривает Бергсона как философа первостепенной важности уже в 1947 году, и в дальнейшем его идеи будут сопровождать и вдохновлять всю философию Делёза. Когда в философии господствовали марксизм и экзистенциализм, рассматривать Бергсона как важного философа означало проявлять оригинальность, которую Делёз, всегда стремившийся думать не так, как его современники, не совпадать с доксой своей эпохи, будет отстаивать всю жизнь. Группа просит членов комиссии конкурса Алкье, Гандийяка и Лакроза дать ей в запечатанном конверте темы диссертаций. Результаты агрегационного экзамена не обманули ожиданий кружка. Делёз, на которого явно повлиял провал на экзаменах в Высшую нормальную школу, не хотел идти на устный экзамен. Его другу Шатле понадобилось все его умение убеждать, чтобы заставить Делёза ходить на все экзамены, он заходит за ним и силой приводит в зал экзамена. Делёз приходит вторым.

Уже тогда у него были проблемы со здоровьем, из-за которых он не получил медицинскую справку, необходимую для допуска к агрегационному экзамену. Когда он пропустил занятия во время последнего курса перед агрегацией, подготовительная группа забеспокоилась и отправилась его навестить на улицу Добиньи. Делёз, только что переживший тяжелейший приступ астмы, был прикован к постели. Когда через некоторое время после гибели брата умер отец, Делёз остался один с матерью: «Мы пошли его проведать, и мне это запомнилось так, как будто мы пришли к Марселю Прусту в его комнату с матерью: розовая лампа на столе и Жиль, у которого уже тогда были проблемы с органами дыхания»356. Делёз страстно хочет вырваться из этих тесных рамок. Успех на экзамене дает ему экономическую независимость. От сложных отношений с семьей у него сохранилась фобия по отношению к любым блюдам, приготовленным на молоке, поражавшая его друзей: «Мы несколько раз приглашали Жиля на ужин. Он всегда спрашивал у хозяйки дома, нет ли в блюде молока, даже капли, и если ответ был положительным, он не мог его есть»357.

Остров Сен-Луи

Вернувшись в 1949 году из Германии, где он в Тюбингенском университете прослушал курс философии, Мишель Турнье решает сдавать экзамен на агрегацию через год после своих товарищей, но не попадет в число избранных счастливчиков: у него на всю жизнь сохранится обида на то, что он назовет «гипертрофированным выпускным экзаменом, раздутым, абсурдным, самым бесчестным и гадким институтом в нашем образовании»358. По приезде в Париж он селится в Hôtel de la Paix, на улице Анжу, 29, на острове Сен-Луи. Именно там он принимает своего друга Жиля Делёза, который в 1950 году решил съехать от матери. Отель прекрасно расположен – в самом сердце Парижа, на берегу Сены, обсаженном тополями, в районе, славящемся галеристами и букинистами. Здесь живут несколько звезд, например писатель Иван Одуар, а также Жорж де Кон (de Caunes), который по вечерам ведет новости на единственном существующем в тот момент телевизионном канале: «Он был известнее Брижит Бардо или де Голля»359. Как и его друг, Делёз снимает в этом отеле комнату с ежемесячной платой; он проживет здесь семь лет. В те времена цены были не очень высоки, тем более что отель не считался престижным. Итак, Делёз живет в самом центре Парижа и преподает в лицее Амьена, куда ездит каждую неделю. По его рассказам, на преподавателя философии смотрели снисходительно, принимая его за деревенского сумасшедшего, поэтому он мог позволить себе некоторую эксцентричность: например, когда его одолевает усталость, он играет для своих учеников на музыкальной пиле. Ален Аптекман, большой друг Франсуа Шатле, с которым тот познакомился в Тунисе, куда его назначили преподавателем французского лицея, вспоминает, как несколько раз навещал Делёза в этом маленьком отеле:

Я несколько раз бывал у него в комнате, которая особенно пугала меня тем, что в ней не было ни единого сантиметра свободного пространства на стене. У него была целая куча репродукций, пришпиленных к стене, ставни были полуоткрыты. Это было совершенно замкнутое пространство360.

Они с Мишелем Турнье довольно часто встречаются с братьями Ланцман, Жаком и Клодом, Сержем Резвани, Франсуа Шатле, Костасом Акселосом. У них есть на острове любимое бистро с очень философским названием «Монада»: группа друзей чувствуют себя под эгидой Лейбница. Турнье и Делёз, чьи комнаты рядом, также часто ходят ужинать в ресторан La Tourelle на улице Отфёй. В эти годы у Делёза завязывается короткий роман с актрисой Эвелин Рей, сестрой Ланцманов. Серж Резвани вспоминает, как она пришла к Монни, отчиму Ланцманов:

Среди нас вдруг появилась худощавая девушка, чей лоб был скрыт длинной темной челкой. Это была Эвелин, сестра Жака. Под копной волос она прятала странное лицо ночной птицы. Маленький крючковатый нос (позднее ей придет фантазия его переделать), очень тонкие, чувственные губы, чуть тяжеловатая челюсть, а главное, сверкнувшие из тени, в которой она пытается их скрыть, огромные глаза цвета голубого бисера, светлые, как залитый солнцем пляж361.

В конце 1940-х годов Жиль Делёз продолжает писать. В 1946 году он пишет предисловие к одной книге эзотерического содержания362. Автор выступает под псевдонимом, и Делёзу заказали написать предисловие, потому что он вхож в круг Марселя Море: так он может немного заработать. Книга, о которой Делёз пишет, что она «представляет капитальный интерес», ставит целью объединить разрозненные языки науки и философии, чтобы вернуться к картезианскому замыслу построения mathesis universalis. В предисловии, которое может показаться совершенно случайным, можно тем не менее уже разглядеть точку зрения Делёза, который будет всегда защищать монизм, основываясь на философии жизни, подчиняющей себе всякое разделение: «Единство, иерархия, выходящая за рамки какой бы то ни было иерархической дуальности, – это и есть жизнь, которая намечает третий порядок, несводимый к двум другим. Жизнь – это единство души как идеи тела и тела как протяженности души»363, – пишет Делёз, давая определение в чисто спинозистском ключе. Предложенное им прочтение книги позволяет ему проигнорировать мистическую часть и остановиться только на собственной тематике. Он определяет матезис как не научный и не философский, как то, что, нарушая границы, предстает как «знание жизни»364. В этом предисловии чувствуется влияние Сартра: Делёз утверждает, что «каждое существование находит свою собственную сущность вне себя, в другом»365.

В 1947 году Делёз публикует предисловие к важному произведению Дидро «Монахиня»366. Он проявляет живейший интерес к главной героине Сюзанне, воплощающей одновременно и природу, и свободу таким образом, что сам автор, Дидро, оказывается обведенным вокруг пальца канвой собственного романа. Делёз настаивает на конфликте в характере героини, оказавшейся между двумя разными стилями – тем, что был свойственен XVIII веку, отсылающим к природе, красноречию, сентиментальности и выспренности, и свободным стилем, сталкивающим разные сознания в коротких фразах и упрямых отрицаниях.

Этот период конца 1940-х и начала 1950-х годов для Делёза означает прежде всего начало карьеры преподавателя в лицее Амьена, где он будет работать с 1948 по 1952 год. Из-за своего расписания большую часть недели он должен находиться в Амьене, куда приезжает во вторник утром, чтобы вернуться в Париж в пятницу вечером или в субботу утром. Среди его коллег Жан Поперен и Макс Мильнер. Когда Делёз впервые предстает перед учениками в 1948–1949 учебном году, он одет в классическом стиле, даже слишком строго: в провинциальном лицее принято носить белую рубашку и галстук. Но уже тогда он выделяется своей шляпой, которую кладет на бюро, выходя на кафедру – она станет легендарной. Во время урока он курит сигареты одну за другой.

Пробуждать философские призвания

С самого первого года преподавания Делёз, по словам его ученика Мишеля Марье, «фантастически умеет увлекать»367. Марье, родившийся в 1931 году в крестьянской семье, не занимается философией, он готовится сдавать на бакалавра по естественным наукам, но так очарован Делёзом, что это изменит всю его жизнь:

Одним из учителей, который оказал на меня наибольшее влияние, был Жиль Делёз, мой преподаватель философии. Подвижностью и легкостью своей мысли, внешне простой и легкой манерой преподавания, интересом, который он проявлял к разным жизненным явлениям (спорту, одежде, еде, истории техники), этот молодой человек 24 или 25 лет, больше походивший на нашего сверстника, чем на отца, внушал мне доверие. С ним философия перестала быть ненавистной мне суровой дисциплиной. Она стала встречей, слиянием между, с одной стороны, концептуальным аппаратом, культурой, имеющей свой язык, свою технику обучения, свои глоссы и связи, которые изучаются при соприкосновении со многими поколениями мыслителей, а с другой стороны, своего рода тайным импульсом, предрасположенностью духа к обучению, осмыслению самых простых вещей, самых повседневных и фундаментальных элементов существования368.

Делёз сразу же находит особый стиль преподавания, он в легком тоне говорит о конкретных проблемах жизни подростков, спорте, флирте, животных, чтобы затем быстро подняться к вершинам рефлексии, опираясь на классических авторов философской традиции. В этот первый год он больше всего рассказывает своим ученикам о Спинозе, но Бергсон тоже занимает в его преподавании важное место. После уроков Мишель Марье часто провожает своего учителя до дома. Делёз настаивает на том, чтобы тот продолжил изучать философию. Но Марье признается, что хочет стать священником-рабочим: «Он отреагировал очень резко, я причинил ему боль. Его мышление было не антиклерикальным, но аклерикальным»369. Мишель Марье действительно пойдет по этому пути, два года проработает на заводе, но затем папская булла, осудившая практику священников-рабочих, лишит его выбора. Тогда он с запозданием последует совету Делёза и в 1954 году поступит в Сорбонну, чтобы стать сначала урбанистом, а затем антропологом.

Еще один ученик Делёза в лицее Амьена, Клод Лемуан, станет позднее директором телеканала FR3. Он вспоминает, как Делёз преподавал ему философию в 1951–1952 учебном году, сыгравшем решающую роль в его карьере: «Он сразу же передал нам потребность в философии»370. Судьба Лемуана, сына адвоката из провинциальной буржуазии, была предрешена заранее: он примет отцовскую практику, как только отец уйдет на покой. «Делёз сказал мне: „Этого нельзя допустить!“»371 Он просит Лемуана устроить ему встречу с отцом, тот нехотя соглашается встретиться и в итоге дает себя уговорить: его сын будет учиться философии в Париже. Клод Лемуан получит 19 баллов по философии на экзамене на бакалавра, и Делёз пошлет ему поздравления по пневмопочте. Это исключительное внимание к судьбе учеников, проявивших интерес и способности к философии, не ограничивается временем учебы. Переехав в Париж, Клод Лемуан чувствует себя несколько потерянным. Делёз предлагает ему поселиться у его матери на улице Добиньи, если у того нет другого пристанища. Лемуан поступает в предподготовительный класс в лицей Людовика Великого и изучает философию в Сорбонне. Не желая становиться преподавателем, к большому неудовольствию своего учителя, он уходит в журналистику, вступив в Генеральное общество прессы. Однако, чтобы отметить ту важную роль, которую сыграл для него Делёз и философия, Лемуан и его жена в знак любви и признательности назовут своего старшего сына Жилем, а дочь – Софией, что вместе дает «Жильсофию».

В 1952 году Делёз назначен в лицей Орлеана, где будет преподавать до 1955 года. Свой подготовительный курс он обычно начинал с какой-нибудь байки, которой придавал правдоподобный вид. В поезде из Парижа с ним всегда приключались истории, а больше всего происшествий бывало в шаттле, курсировавшем между Орлеанским вокзалом и вокзалом Обре (поездка длилась меньше десяти минут), он быстро стал средоточием злоключений вроде того, которое пересказал его ученик Ален Роже:

У меня украли чемодан. Перепутали. Ужасная путаница в шаттле в Обре. Я открываю свой чемодан в отеле, и что же я вижу? Colgate, Palmolive и все такое. Коммерческий представитель. Я его помню, он очень торопился, такой полноватый мужчина. Скорее всего бельгиец. Все они такие огромные, живут в маленьких домиках. И как, по-вашему, я буду вести занятия с зубными пастами и гелями для бритья? А с другой стороны, представьте себе, как этот толстый господин открывает чемодан перед клиентами. Что он им покажет? «Критику чистого разума» и мой курс о трансцендентальном. Такое не продашь. Он потеряет свой хлеб, мне от этого очень больно. Но все же я попытаюсь провести занятие372.

После этой преамбулы занятия могут начинаться. Делёз достает из кармана листы бумаги, очень медленно их разворачивает и потом все время держит в руке, ни разу в них не заглянув. Он создает впечатление импровизации, но известно (мы к этому еще вернемся), как тщательно он готовился к занятиям. Создавая иллюзию того, что он находится на одном уровне со слушателями, что он не готов и что его застали врасплох, Делёз делает вид, что вопросы, которые он громко повторяет, приводят его в замешательство: «Трансцендентальное. Что это такое? Кант хорошо сказал, что это условие возможности. Но зачем называть его трансцендентальным? Даже не знаю, представления не имею». Однако тема постепенно проясняется, вырисовываются контуры проблемы, внутренние связи: «Он действовал путем повторения под разными углами, производил что-то вроде спирального бурения» 373. Как и в Амьене, на курсе в Орлеане Делёз больше всего говорит о Спинозе: «Он три или четыре месяца комментировал начало „Этики“»374. Но кроме этого, уже тогда он отводит не последнее место психоанализу и даже Лакану, прочтя курс «Противоположность Лагаш/Лакан»».

В последний год преподавания Делёза в Орлеане Ален Роже учился в предподготовительном классе и жил в интернате. Делёз преподает сразу в трех классах – один урок в выпускном, один в предподготовительном и два урока в подготовительном. В предподготовительный класс в основном ходят девочки, хорошие ученицы, по большей части не собирающиеся поступать в Высшую нормальную школу, но посещающие его ради подготовки к университету. Обаяние Делёза сыграет решающую роль в судьбе Алена Роже. В конце ноября 1954 года Роже очень подавлен. Он записался в предподготовительный класс по настоянию родителей – он получит допуск по философии на общий конкурс. Но он прошел ряд очень неудачных аттестаций, и в довершение ко всему его учитель латинского поставил ему плохую оценку – 7 из 20! Эта ситуация укрепила Роже в мысли, что ему здесь нечего делать, что его родители ошиблись. Его страсть – велосипеды, их-то он и сделает своим ремеслом. Его верный гоночный велосипед марки Stella только и ждет его в родительском доме в Бурже, и он решает покинуть замкнутый мирок школы, чтобы с ветерком пронестись по дорогам Берри и записаться в местный клуб профессиональных велосипедистов. Ален Роже, родившийся в 1936 году, считает своим кумиром Луизона Бобе и мечтает об одном: выиграть этап «Тур де Франс», оторвавшись от Фаусто Коппи в Турмале: «Мечта, которую я так и не осуществил из-за Делёза»375.

Вот в таком состоянии духа, в полной прострации, он присутствует на последнем уроке в конце недели. Он отложил ручку и смотрит в пустоту, в голове у него один велосипед. Это не ускользнуло от внимания Делёза, который, заметив, как его ученик быстро убегает после занятий в 11 часов, догнал его в коридоре и спросил, что случилось. Ален Роже объяснил ему причины своей подавленности, и Делёз попытался поднять ему настроение: «Но у меня же ваши оценки лучше?» Он получил 11 по философии: «Тогда, – ответил ему Делёз, – 11 + (-7), это сколько будет? Это будет 4. Так уже лучше». Ален Роже объясняет, что собирается стать профессиональным велосипедистом. Тогда Делёз решительно ведет его в библиотеку лицея, Роже идет за ним, немного смущенный, не решаясь возразить. Делёз снимает с полки три книги: «Беседы» Эпиктета, «Этику» Спинозы и «Генеалогию морали» Ницше, выбирает по несколько глав из каждой и просит своего ученика подготовить их изложение к следующему вторнику: «Вы будете искать центр тяжести в этом треугольнике, точку пересечения трех медиан, это легко». Линия ускользания отрезана, уикенд у родителей испорчен. Ален Роже вынужден остаться, чтобы скрепя сердце готовить изложение: с Делёзом не спорят. Погружение в эти три текста полностью его преображает, позднее с 1967 по 2004 год он будет профессором философии в университете Блеза Паскаля в Клермон-Ферране. Он задается вопросом: «Как Делёз мог предвидеть, что в течение полувека три этих имени будут моими любимыми авторами?»376 Этот этический треугольник, который Роже будет излагать больше часа, станет матрицей для нового призвания.

Целый год Ален Роже будет загружен заданиями. Он будет безвылазно сидеть в интернате, чтобы не обмануть доверия того, кто стал для него не просто профессором, но духовным учителем. Делёз берет над ним шефство и составляет для него программу чтения на четыре года, выполнение которой он постоянно проверяет: «Ну что, как продвигается „Софист“?»», «И как вам теория чистого восприятия у Бергсона?» Терапия работает, и юноша, собиравшийся стать велосипедистом и получивший 9 баллов из 20 по философии в начале года, доходит до 16 из 20 в начале летних каникул. Его первая работа, получившая скромные 9 баллов, написана на тему: «Что такое желание?», и общая оценка показывает стремление его учителя освободить ученика от влияния Сартра:

Определенный философский уровень налицо. Подаете надежды, но, чтобы их оправдать, нужно отказаться от Сартра, по крайней мере на год. Вы потом к нему вернетесь и иначе. Необходимо читать Платона, Канта и понимать Сартра, отталкиваясь от них, а не наоборот. Иначе вы окажетесь в тупике, не сможете развиваться. В какой-то мере это способ начать с нуля. Дело не в том, что у вас нет наработок, но в том, что только при таком условии ваши наработки в философии приобретут смысл и будут развиваться377.

Учитель и ученик вместе уезжают из Орлеана. В 1955 году Делёза перевели в Париж в лицей Людовика Великого, в котором он будет преподавать до 1957 года. Что касается Алена Роже, он поступает в подготовительный класс неподалеку, в лицей Генриха IV. Их отношения становятся дружескими. Зная, что его ученик в Париже бедствует, что у него нет денег, Делёз часто приглашает его в ресторан, но, поскольку у него самого в середине 1950-х денег немного, говорит: «Пойдем съедим яичницу?378. В 1965 году поддержка Делёза снова сыграла важную роль в судьбе Алена Роже – когда тот заболевает: «Зимой 1956 года я заболел плевритом, который на долгие недели приковал меня к стационару лицея, где, несмотря ни на что, я пытался работать. Жиль приходил меня навестить, и не знаю, сумел ли бы я без него выстоять перед напором невзгод»379.

В 1955–1956 учебном году в предподготовительном классе у Делёза учится будущий главный редактор журнала Positif Мишель Симан, а также Франсуа Реньо, будущий философ-аль-тюссерианец. Симан несколько раз напишет в своем дневнике: «Какой необыкновенный курс!» Он не понимает своих товарищей, обеспокоенных тем, что они не готовятся к экзамену в более классической манере. Однако Делёз никогда не сталкивался с фрондой: «Его все обожали»380. В это время он читал курс о проблеме основания: «Что значит основывать?», в котором, в частности, опирался на Хайдеггера и Лейбница, особенно сложные предметы для учащихся, которые только что закончили бакалавриат, и эта тема заставила его обратиться к греческой античности: «Он заставил нас прочитать книгу, которая очень на меня повлияла. „О тирании“ Ксенофонта, вышедшую в издательстве Gallimard с предисловием Кожева и с перепиской Кожева с Лео Штраусом»381. Он также посвящает курс комментарию к «Федону» Платона.

Еще одна странность, вызывающая недоумение учащихся предподготовительного класса: Делёз много говорит о литературе, о Прусте, Руссо, а также о Клоделе, «Атласный башмачок» которого входит в программу по литературе. Он комментирует «Протея» Клоделя, находя эту пьесу прекрасной. Он вспоминает также Амброза Бирса, его рассказы об ужасах и, в частности, новеллу «Собачий жир», и, игнорируя барьеры между литературными жанрами, настоятельно советует своим ученикам прочесть детективы из «Черной серии» издательства Gallimard. Позднее Делёз напишет, что «философская книга должна быть особым видом детективного романа»382. Помимо литературы, Делёз также увлекается кино и комментирует некоторые фильмы из текущего репертуара. В частности, его явно привлекают фильмы о монстрах, и он зовет учеников их смотреть. Делёз приглашает Мишеля Симана, уже заразившегося синефилией и бегающего из лицея Людовика Великого в Синематеку на улицу Ульм, на обед в Balzar: «Мне было 18 лет, я ходил на ретроспективы Китона, Бергмана, Штрогейма. Мы разговаривали о кино. Он уже тогда был синефилом и очень любил Джерри Льюиса. Еще он очень любил Штрогейма»383. В всем этом ощущается желание Делёза разрушить границы между вкусами и знаниями. Он уже тогда говорит о животных: его особенно привлекают носороги. Что касается музыки, то он одинаково любит и Эдит Пиаф, и Моцарта, «говоря, что мы имеем право считать прекрасным и это тоже»384.

Делёз обладает своего рода естественным авторитетом, не ведется на провокации и потому никогда не выходит из себя. Однажды один ученик крикнул ему «Педик!» из-за длинных ногтей и манерного тона, и он ответил как ни в чем не бывало: «Да, ну и что?» Другой ученик, марксист-«сталинист» по фамилии Фюссман, написал в своей работе по философии, что «профессор философии – прислужник буржуазии, живущий на содержании у капитализма». Делёз вернул ему работу, прочел этот отрывок в классе вслух и прокомментировал: «Сначала я покраснел. Затем побледнел…» Его ученик Франсуа Реньо пришел в восторг, почувствовав, как это было смешно. Чтобы разрядить обстановку, Делёз играл с классом в «изысканный труп». Каждый записывает слово на бумажке, складывает ее и отдает соседу, а Делёз записывает на доске получившееся стихотворение: «Красноватое. Она насладилась большой мухой…»: «Мы были еще школьниками, Делёз комментировал стихотворение на доске, и мы были поражены его комментарием. В то же время это освобождало от необходимости знать, что хотел сказать автор»385. В вопросах сексуальности, которая тогда была табуирована, Делёз проявляет явную смелость. В его курсах постоянно фигурируют Фрейд и психоанализ – редчайший факт для 1955 года. Говоря об отношениях мужчины и женщины, он упоминает о желании «найти сексуального партнера», что очень далеко от сентиментальной идеи великой любви. Что касается гомосексуальности в Древней Греции, то, в отличие от комментариев к Платону в Сорбонне, избегавших этого вопроса, «Делёз в тот момент говорил: „Не надо смущаться. Греческий гомосексуал не имеет ничего общего с тем, о чем вы думаете. В древнегреческом мире это было совершенно нормально. В этом его отличие от мира Пруста, в котором гомосексуальность скрывают“. В те времена никто не решался такое сказать»386.

В 1956 году в личной жизни Делёза наступает поворотный момент. Через Мишеля Турнье он знакомится с галеристом Карлом Флинкером, а через него – с некой Фанни Гранжуан, работающей у модельера Пьера Бальмена. В августе 1956 года она становится его женой. Венчание проходило в базилике в Сен-Леонар-де-Нобла, где находится фамильное имение его молодой супруги: он полюбит работать здесь, в самом центре Лимузена, в родном городе Пулидора. Делёз написал записку своему научному руководителю Морису де Гандийяку: «Это был чудесный праздник. Брак – прекрасное состояние, пришло время и мне об этом узнать. Под строгим взглядом Фанни Бальмен пошел вразнос. Мадам Алкье поддерживала нас в этом испытании самым замечательным образом»387.

Пожив некоторое время в Шампинье в довольно мрачной муниципальной квартире, Делёз с женой селятся в 15-м округе Парижа, на улице Морийон, где много лавок старьевщиков, возле бойни – в маленькой квартирке, обставленной семьей Гранжуан. В 1956 году Делёз часто навещает своего научного руководителя Мориса де Гандийяка и не ограничивается разговорами на философские темы. Он – предмет обожания двух дочерей Гандийяка, которым он рассказывает о странных приключениях некого месье «Кретина», который, по его словам, был его соседом в отеле на набережной Анжу. Юмор уже тогда был одной из отличительных черт Делёза, скорее всего, способом скрывать свои физические и психические страдания.

Глава 6
Искусство портрета

Делёз не раз объяснял свой способ работы и свой путь. Он начал собственную философскую работу с монографий о других авторах. Его творчество принято разделять на два периода: период классических публикаций об авторах, образующих традицию – Юме, Бергсоне, Ницше, Спинозе, – и его самостоятельное творчество, более позднее. Делёз сам предложил такую интерпретацию в «Алфавите», когда сравнил акт философствования с живописью. Как и Ван Гог, начинавший с портретов, чтобы затем взяться за пейзажи, философ должен сначала поставить перед собой задачу вернуть уникальность мыслителям, которые ему предшествовали, чтобы, насытившись и вооружившись мыслью других, погрузиться в личное творчество. Прежде чем стать таким колористом, как Ван Гог или Гоген, философ должен пройти через «бурый цвет, неброские цвета земли»388. И дальше Делёз говорит, предостерегая тех, кто хотел бы обойтись без предварительной стадии: «Требуется именно такая работа по истории философии, эта медлительная скромность. Нужно долго писать портреты» 389.

Между тем схема с мирным переходом от первого этапа ко второму оспаривалась самим Делёзом, когда в 1973 он не скупился на грубые слова в адрес истории философии: «Я принадлежу к поколению, к одному из последних поколений, которое в той или иной мере было убито историей философии. […] Многие с этим так и не справились»390.

Как решить этот парадокс, тем более что его слова, одни – сказанные в 1973 году, другие – в 1988 году, и в том и другом случае сказаны после того, как он освободился от истории философии? Можно считать, что, чтобы разрешить это противоречие, Делёз пошел в услужение к истории философии, но при этом заложил настоящие мины под пьедестал каждого из властителей дум:

Я избавился от комплекса, как я полагаю, тем, что истолковал историю философии как своего рода содомию (enculage) или, что то же самое, непорочное зачатие. Я воображал, что подкрадываюсь к какому-то автору сзади и что зачинаю с ним ребенка, который и его ребенок, и вместе с тем монстр391.

Это отношение вызывает сомнения у специалистов по авторам, которых оплодотворил или породил Делёз, и даже у целого ряда близких ему людей: по их словам, они даже не знают, что об этом думать. С точки зрения тех, кто считает, что Делёз предает авторов, о которых пишет монографии, он работал под прикрытием истории философии вплоть до обнародования своей собственной философской системы в 1969 году, когда он в один год публикует «Различие и повторение» и «Логику смысла». Однако, скорее всего, Делёз доводит до кульминации то, что считает лучшим и наиболее аутентичным в мысли авторов, рупором которых он становится, при помощи подхода, очень близко следующего за внутренней логикой их мысли, подхода в духе Марциаля Геру, строгостью которого он так восхищался. В то же время он всегда располагается на некотором отдалении, что позволяет ему дать этим авторам особое освещение. Возникающее напряжение приводит к тому, что традиция обновляется, оживает, преобразуется.

На первом этапе, до 1969 года, Делёзом движет желание отдать должное оригинальности каждого автора, выяснить, какие проблемы он пытался решить. Переплетение, внутри которого он развивается, делает из него философа, который одновременно практикует искусство различения, жаждет создавать нечто свое и хочет порвать с готовой мыслью. В то же время Делёз вписывается в русло французской традиции, которая обязана своей оригинальностью тому, что каждая ее интерпретация уникальна и осуществляется в модусе вмешательства «скорее проблематизирующего, чем доксографического, скорее концептуального, чем эрудированного»392. Многие, включая его собственных друзей, называли его «денди», не из-за шляпы или длинных ногтей, но из-за его способности расходиться со своим временем и развивать несвоевременные мысли:

Оригинальность Делёза в том, что он очень рано порвал со всеми современными тенденциями, будоражившими нас, студентов: в первую очередь с марксизмом и феноменологией. Он шел против течения. Как истинный денди – в интеллектуальном плане в той же мере, что и в одежде и в манерах, – что было признано всеми393.

Он твердо уверен в том, что возродить Юма в интеллектуальной атмосфере 1950-х годов, где господствовали Гегель, Гуссерль, Хайдеггер, – значит демонстрировать искусство контрапункта. Следующим рецидивом станет то, что в 1961 году он выступит со своей знаменитой интерпретацией Захер-Мазоха в самый разгар моды на. де Сада.

При более внимательном рассмотрении можно также утверждать, вслед за Джузеппе Бьянко, что Делёз в основном обращался к философам, о которых рассказывали его собственные профессора. Так, в Страсбургском университете Жан Ипполит посвятил свой курс 1946–1947 года Юму, курс 1947–1948 – Канту, а 1948–1949 – Бергсону. В 1949–1950 году Ипполит пишет о Бергсоне четыре статьи, особенность которых в том, что он затушевывает психологический аспект его творчества, чтобы вывести на первый план его онтологический характер394. Фердинан Алкье, научный руководитель его второй диссертации о Спинозе, в 1958–1959 году прочитал два курса о Спинозе.

Что касается Жана Валя, то, скорее всего, именно он, открытый веяниям англо-саксонской философии и ее главный проводник во Франции, убедил Делёза извлечь Юма на свет. Помимо этого, Валь читает в 1958–1959 и в 1960–1961 годах два курса о Ницше395. Жан Валь, ученик Бергсона, сыграл ключевую роль в его реабилитации, посвятил ему свою диссертацию, ввел в университетскую программу, прочитав о нем несколько курсов. Таким образом, Жан Валь, приобщивший Делёза одновременно к Юму, англо-саксонской литературе и Бергсону, сыграл важную роль в его формировании. Это подтверждает одно письмо, которое Делёз напишет гораздо позднее, в 1972 году:

Вы спрашиваете меня, можете ли вы использовать мое мнение о Жане Вале в книге, которую пишете. Да, конечно. Я безмерно им восхищаюсь. Значение Валя для моего поколения заключалось в следующем. 1. Он познакомил нас с целым рядом философов, оживил их, ввел в оборот во Франции, будь то Кьеркегор или Уайтхед. Поразительно, как книги Валя воздействуют на все, что было сделано после. Он решительно встряхнул французскую философию. 2. Своим тоном, юмором, своеобразной иронией и в особенности стилем он разрушил стену между философией и поэзией в гораздо большей степени, чем Башляр, который остается на уровне комментирования поэзии или грез, становящихся ее продолжением. Жан Валь стал философом-поэтом, несводимым к философии. 3. Его собственная мысль и ее актуальность: именно он возглавил наступление на диалектику, когда Гегель еще господствовал в университете. Это он заставил по достоинству оценить значение построения, основанного на «И». Это он был философом интенсивностей и даже критики тотальности. Во всем, что было важного до и после войны, можно найти следы Жана Валя396.

Возвращение к Юму

В 1952 году Делёзу представился случай опубликовать свою первую книгу в серии введений в философию, построенных по образцу «Жизнь и творчество», которую курировал его друг Андре Крессон, преподаватель подготовительного класса. Делёз, увлекавшийся эмпирицистским прочтением Декарта, которое предложил Жан Лапорт, и его большой статьей о Юме 1933 года, вместе с Крессоном пишет введение в Юма397. Центром учения Юма авторы считают принцип причинности и его размышления о вероятностях: «Он констатирует, что у вероятности есть правила, что одни пропозиции более вероятны, чем другие»398. Если абсолют недоступен, порядок вероятностей тем не менее позволяет продвинуться в познании на несколько шагов.

В то же самое время Делёз готовит к публикации свою диссертацию по Юму, которую он писал по под двойным научным руководством – Ипполита и Кангилема. Не умея печатать на пишущей машинке, он воспользовался помощью своего соседа по Hôtel de la Paix Мишеля Турнье, ставшего его «ударной силой»: «Он без конца приставал ко мне: то ему надо было переводить страницы немецких книг, то перепечатывать его рукописи»399. В результате автор не узнает свой текст. В напечатанном виде он кажется ему подозрительно куцым и как будто несколько сокращенным. Это подозрение подтверждается посвящением, которое он написал на экземпляре, подаренном Турнье: «Мишелю: книга, которую он печатал, а также критиковал, жестоко высмеивал, а возможно даже сократил, потому что я уверен, что она была толще, но которая также в некоторой степени и его книга, потому что я очень многим (но не Юмом) обязан ему в философии».

В 1953 году эта книга выходит под заглавием «Эмпиризм и субъективность». Делёз посвятил ее своему бывшему преподавателю Жану Ипполиту, основателю и руководителю серии «Эпиметей», в которой выходит издание400. Это совершенно «несвоевременная» книга: Гегель, который входит в программу агрегации в 1946 году, резко критиковал эмпиризм, также ставший объектом суровой критики со стороны Гуссерля. Это исследование послужило важным источником критических выпадов Жана Валя против гегельянства.

Уже в представлении тезисов Юма можно почувствовать своеобразие делезовского подхода, состоящего в том, чтобы поставить на первое место проблемы, которые пытается решить автор, то есть сформулировать хороший вопрос: «На самом деле, философская теория – это тщательно разработанный вопрос и ничего больше: сама по себе и в себе философская теория состоит не в решении проблемы, а в разработке – до самого конца – того, что необходимым образом подразумевается в формулируемом вопросе»401. Здесь уже заметно то, что в дальнейшем станет методической линией каждого выступления Делёза, который так определяет, что такое полезная философская книга, в более позднем письме (1986), адресованном Арно Виллани:

Я полагаю, что книгу, если она заслуживает права на существование, можно представить в трех ипостасях. Достойную книгу пишут: 1) если считают, что книги по данной или близкой теме глобально заблуждаются (полемическая функция книги); 2) если думают, что было упущено нечто важное из этой темы (функция придумывания); 3) если полагают, что могут создать новый концепт (творческая функция). Конечно, это количественный минимум: ошибка, упущение, концепт. Исходя из этого, я мог бы взять каждую из моих книг и, отбросив ложную скромность, спросить себя: 1) с какой ошибкой она собиралась бороться; 2) какое упущение хотела восполнить; 3) какую новую концепцию создать402.

Если применить его собственные критерии оценки, можно сказать, что книга об эмпиризме Юма оправданна по нескольким причинам. Ошибка, которую совершает философская традиция и на которую обрушивается Делёз, состояла в том, чтобы рассматривать субъекта как естественную данность и не различать толком атомизм и ассоцианизм. Лакуна, которую он собирался заполнить, – важное понятие конструирования, учреждения. Новизна же «состояла в возможности науки о человеческой природе, которая бы заменила психологию души психологией аффектов души»403.

В случае Юма вопрос стоит так: «Как душа становится человеческой природой?»404и Делёз восстанавливает оригинальный ответ Юма. Оригинальность связана с утверждением, что дух не предшествует своим содержаниям, что он полностью обязан опыту. Из первого вопроса вытекает второй, более важный, который сразу ставится: «Как же душа становится субъектом?»405Согласно Делёзу, Юм позволяет сместить классический вопрос, который все объясняет через субъекта, поскольку философ должен прежде всего поставить перед собой задачу прояснения функционирования самого субъекта.

Делёз определяет Юма как мыслителя практики, моралиста, политического философа, историка. И что же тогда лежит в основании морали, согласно Юму? «Симпатия»406. Этот аффективный порыв несет в себе пристрастность, которую нужно принять: «Одна из наиболее простых, но наиважнейших идей Юма такова: человек не столько эгоистичен, сколько пристрастен»407. К тому же Юм представляет нам субъекта, никогда не данного, но всегда конструируемого. Он перестает быть источником объяснений и становится тем, что само требует объяснения. «Философия Юма – это всегда теория практики»408. Разум вращается на орбите страсти и потому остается заложником контингентности, многообразия ситуаций, фундаментально изменчивых в разные моменты. Юм настаивает на встраивании индивида в социальный порядок, так чтобы он всегда был укоренен в чувстве принадлежности, источнике его страсти: «Делёз видит суть эмпиризма в проблеме субъективности, и то, что создает субъекта у Юма, – это его способность верить и изобретать: вера оказывается в основании субъекта, изобретение – в основе субъекта морали и политики»409.

Юм еще отделяет себя от слишком формалистских, слишком абстрактных теорий общественного договора вроде теории Руссо. Следует не столько обуздать эгоистические страсти, сколько расширить солидарность: «Моральная и социальная проблема состоит в том, как перейти от взаимоисключающих реальных симпатий к реальному целому, которое бы включало в себя сами эти симпатии»410. Отсюда возникает теория института, характерная для Юма, который стремится подчинить закон правилу: «Основная идея такова: сущность общества состоит не в законе, а в институте»»411 Таким образом, философия Юма подразумевает новую концепцию права и новое определение призвания науки о человеке, более открытой для психологических и социальных аспектов.

Это переопределение философии права особенно интересует Делёза. Тематику права в его тесной связи с социальным, права как кодификации юриспруденции, он будет постоянно развивать и вернется к ней в 1988 году в «Алфавите». Для него право является не каноническим ограничением, отрезанным от социума, а непрерывным процессом изобретения: «В этом смысле концепция общества, создаваемая Юмом, весьма сильна. Он предлагает нам критику общественного договора, которую приняли бы не только утилитаристы, но и большинство правоведов, которые выступят против естественного права»412. На вопрос Доминика Сеглара, почему он посвятил свою магистерскую диссертацию Юму, Делёз ответил: «Из-за права. Моим истинным призванием было право, философия и право»413. В то время его поддержал юрист Морис Орью, для которого институты превалируют над договором. Эта отсылка была для Делёза очень важна и позволяла вписаться в критическую традицию республиканистской мысли, стремившейся ограничить принцип суверенитета. Делёз добавляет: «Я искал своего человека на подготовительном отделении. Алкье – это Декарт, а Ипполит – Гегель. А я ненавидел Декарта и Гегеля»414.

В том же году, когда вышла его монография о Юме, Делёз публикует в небольшой серии, которую ведет Кангилем, сборник из 66 избранных и представленных им текстов на тему «Инстинкты и институты»415. В нем Делёз выражает весь тот интерес, которым в его глазах наделен институциональный аспект, возникающий, по его мнению, как и инстинкт, из одного и того же принципа удовлетворения: «То, что в институте тенденция находит удовлетворение, сомнения не вызывает: в браке – сексуальность, в собственности – алчность»416. В этой презентации Делёз возвращается к различию между законом и институтом и опирается на концепцию, которую защищает Юм, – концепцию позитивности, представленной институтом, укорененным в социальном, в отличие от теории естественного права, которая выводит регулирующую позитивность за пределы социального, редуцируя право к его негативному и ограничительному аспекту: «Тирания – режим, при котором много законов и мало институтов, демократия – при котором много институтов, но очень мало законов»417. Еще до закона институт навязывает и телу индивида, и социальному телу те модели, исходя из которых может разворачиваться действие и которые наводят Юма на мысль, что «у человека нет инстинктов, он создает институты»418. Делёз приписывает Юму идею о том, что споры о человеческой природе связаны с различиями между институтами и инстинктами. Ничто в человеке не зависит от какого бы то ни было естества, все сконструировано, выработано. Человек не рождается субъектом, он им становится.

Таким образом, человек подталкивается к своему будущему, к своей особой вписанности в практику. Даже привычка и повторение участвуют в этом процессе производства. Субъект, субъективность всегда располагаются на полюсе креативности: «Короче, верить и изобретать – вот что делает субъекта субъектом»419. В том, что касается метода, Делёз ценит Юма за то, что тот различает трансцендентальную критику, исходящую из убежденности в существовании сущностей, и собственный подход, идущий от имманентной точки зрения. Делёз будет непрестанно следовать за Юмом, учившим всегда оставаться на плане имманентности.

Чем же тогда становится субъект? Прежде всего длительностью, привычкой: «Привычка – определяющий корень субъекта»420. Одно из важнейших правил практики заключается во временной конденсации, образуемой конвенциями, социальными обычаями. Отношения всегда рассматриваются Юмом как внешние для их терминов. Что же касается ассоциации идей, то она проясняет только тонкую пленку сознания, привычек мысли, соображений здравого смысла, доксы, но не дает объяснения различиям; оно возможно только через обращение к обстоятельствам: «Понятие „обстоятельства“ постоянно появляется в философии Юма, в центре истории. Именно оно делает возможным науку об особенном, дифференциальную психологию»421. В центре юмовского эмпиризма Делёз находит принцип, которому посвятит свою диссертацию, принцип различия: «Итак, опыт – это последовательность или движение отделимых друг от друга идей постольку, поскольку они различаются, а различаются они постольку, поскольку они отделимы»»422 Отсюда берет начало его диссертация: она исходит из твердого желания помыслить различие как таковое и опирается на наработки его монографии о Юме423.

Эмпиризм Юма несет в себе философию практики, субъекта, включенного в практику, неотделимого от данности обстоятельств. Именно обстоятельства влияют на человеческие страсти и позволяют восстановить сингулярность в разных областях экономики, права и морали. Делёз считает, что Юма несправедливо обвиняют в распылении, атомизации данности. Его атомизм, так же как и его ассоцианизм, – коррелят его понимания субъекта как конституирующего себя в данности.

Делёз еще вернется к своему прочтению Юма в 1972 году, работая над статьей для «Истории философии» под редакцией его друга Франсуа Шатле424. Он будет по-прежнему настаивать на оригинальности эмпирического демарша Юма, который напоминает «мир научной фантастики»425, даже если исследование, на которое опирается этот демарш, направлено на область практики, а значит повседневности. Заслуга Юма в том, что он сумел помыслить экстериорность отношений к их терминам и тем самым порвал с суждением атрибуции. Когда читаешь эту характеристику Юма, данную в 1972 году, возникает вопрос: а не определяет ли здесь Делёз свои собственные философские амбиции? Не подкрался ли он, говоря его собственными словами, к Юму сзади, чтобы зачать с ним ребенка? В любом случае делезовский Юм – совместное дитя философской системы, созданной в XVIII веке, и обновлющих вопросов, сформулированных в XX веке. Таким образом, можно считать, что проблематика Юма в формулировке Делёза «чужда словарю исторического Юма»426. Вклад Делёза заключался в том, что он взял разбросанные по разным произведениям Юма идеи и собрал их в единое, систематическое целое, поставив перед собой задачу показать, что образование субъекта совершается исходя из данности опыта.

Эмпиризм Делёза не ограничивается Юмом, от него он получает лишь первоначальный импульс, чтобы затем радикализировать критику субъекта. Арно Виллани видит в этом попытку стереть различие эмпиризмом и метафизикой: «Отсюда получается, что без всяких трюков и плутовства можно называть Делёза метафизиком и эмпириком»427.

Латентная фаза

После своей монографии о Юме, изданной в 1953 году, и до публикации монографии о Ницше в 1962 году Делёз пишет всего несколько этюдов и рецензий, но не книги. В интервью с Раймоном Беллуром и Франсуа Эвальдом в 1988 году он сам задает себе вопрос об этом перерыве, этой латентной фазе:

Если вы хотите применить ко мне критерий биографии-библиографии, то ясно, что свою первую книгу я написал достаточно рано, а потом – ничего в течение восьми лет. Я все-таки знаю, что я делал, где и как жил в эти годы, но я знаю это абстрактно, как если бы кто-нибудь другой рассказывал мне о вещах, в которые я верю, но которые на самом деле со мной не происходили. Это словно провал в моей жизни, провал длиною в восемь лет. Именно это меня и интересует в жизни людей: провалы, лакуны, иногда драматические, а иногда совсем нет428.

Но именно в эти периоды мнимого отсутствия происходят важные изменения, внутри мысли трудятся силы, плоды которых просто временно отложены. Это моменты брожения, необходимые для того, чтобы лучше понять свой собственный путь.

Что происходило с Делёзом в этот период? Он работает преподавателем в орлеанском лицее в 1953–1955 годах, затем с 1955 по 1957-й в лицее Людовика Великого в Париже. Это прежде всего период, когда он занимает должность доцента по истории философии в Сорбонне в 1957–1960 годах. Он занят подготовкой своих курсов, которой всегда посвящал много времени и сил. В Сорбонне он сразу же начинает пользоваться необыкновенным успехом. Совсем еще молодой преподаватель в этом престижном месте, он выступает в зале Кавайеса по средам с 14 до 15 часов: «Зал был не просто полон, студенты сидели даже на небольшой сцене, окружавшей кафедру. Другие стояли в коридоре и слушали из-за приоткрытой двери. В конце занятия в 15 часов все расходились, и Раймон Полен, читавший свой курс в том же зале, должен был выступать перед шестью студентами. Он бесился и ненавидел Делёза»429. Делёз читает курс еще и в субботу с 10 до полудня: «Это было блестяще, я был совершенно покорен. У него на все был ответ, и он удивительным образом умел все перевернуть, дать полное видение что Платона, что Спинозы с Кантом и Гегелем», – рассказывает один из его бывших студентов, Марк-Ален Декам, приехавший в Париж, чтобы продолжить изучение философии, из Бордо430. По его словам, уже в то время Делёз упоминал в своих курсах корни ириса, которые могут образовывать сеть – то, что позднее вместе с Гваттари он концептуализирует как новую парадигму – парадигму ризомы. В Сорбонне он посвящает Аристотелю и Юму свой курс 1954–1955 годов, прослушанный будущим писателем, который станет позднее его другом, Рафаэлем Пивидалем: «Это было совершенно замечательно, и хотя он был еще очень молод, у него уже была репутация среди многочисленных студентов, посещавших его лекции»431.

Курс 1957–1958 годов подтверждает значение для него Жана Валя, у которого Делёз возьмет основные темы – разнообразие, плюралистические философии, несводимость разнообразия и «философия И»432. В 1959–1960 учебном году он посвятит свой курс III главе «Творческой эволюции» Бергсона и Руссо433. Курс о Руссо указывает на уже упоминавшийся в связи с Юмом интерес Делёза к общественному договору, естественному праву в его связи с социумом. Таким образом, практический и политический акценты мысли Делёза, которые будут беспрестанно утверждаться в дальнейшем, присутствуют в зачаточном состоянии уже тогда. Этот курс два года спустя будет иметь небольшое продолжение в виде публикации по случаю 250-летия со дня рождения Руссо434. В этом обращении к творчеству Руссо Делёз выделяет в качестве самого важного его произведения «Общественный договор». Главное в его учении связано с тем, что для Руссо разделение властей – ловушка, что важна только власть закона, законодательная власть.

Но что происходит в жизни Делёза в эти годы, когда он относительно редко появляется в центре внимания? Этот период кажется важным поворотным моментом в его отношениях с историей философии и освобождении от влияния учителей. Институционально он остается заложником своего образования: руководитель диссертации Делёза – его бывший профессор Жан Ипполит. Его назначили руководить Высшей нормальной школой на улице Ульм, и Делёз заменил его в Сорбонне, где ему поручено вести историю философии. Делёз уже тогда испытывает «ненависть» к гегельянству и диалектике, но он все еще обслуживает крупные массивы корпуса философии и демонстрирует некоторую «философскую робость»435, которая, например, приводит к тому, что в своем курсе о Юме он ни разу не упоминает центральный тезис своей диссертации, защищенной в 1947 году и опубликованной в 1953 в виде книги «Эмпиризм и субъективность».

Прежде всего Делёз, сочетая выражение признательности с разрывом отношений, пытается постепенно освободиться от влияния двух своих учителей, Фердинана Алкье и Жана Ипполита. Алкье был тогда руководителем второй диссертации Делёза о Спинозе, почти законченной к концу 1950-х годов. Он – главный специалист по Декарту, горячий защитник дуализма от всех монистических искушений, которые он находит у Спинозы, Бергсона, Гегеля или Маркса. По его мнению, дуализм позволяет строить метафизику вокруг различия субъекта и объекта. В этот период Делёз разделяет со своим учителем Алкье общую метафизическую цель в той мере, в которой оба считают, что реальность не сводится к ее репрезентации. В 1956 году Делёз напишет рецензию на работу Алкье о Декарте, в которой похвалит своего учителя за огромный вклад в понимание этого философа, чья мысль «выражает самую суть метафизики»436. Делёз согласен с тем, как Алкье представляет философскую деятельность Декарта: тот раскрывается как философ в движении сингуляризации, «которое заставляет его порвать с привычками его окружения, с уроками учителей, с традициями семьи, страны, самого объективного мира»437. По всей видимости, Делёз видит здесь непроторенный путь, по которому пойдет сам.

Хотя в 1963 году Делёз посвящает Алкье свою книгу о Канте, в 1967 году отношения между ними быстро портятся. Алкье упрекает своего бывшего ученика в уходе в дебри структуралистского метода, повернувшегося спиной к главному в философии – к метафизике и вопросу о субъекте. 28 января 1967 года, по случаю выступления перед членами Французского философского общества на тему «О методе драматизации», Алкье критикует Делёза за то, что тот осудил вопрос «Что есть?»:

Я сожалею о несколько поспешном отвержении вопроса «Что есть?» и не смогу принять то, что он сказал, несколько запугав нас, в начале, а именно что ни один философ не ставил перед собой этого вопроса, кроме Гегеля. Когда он дошел до вопроса об истине, я сказал себе: вот, наконец-то философский пример! Но этот пример мгновенно был повернут не в ту сторону, потому что Делёз сказал, что нам следует спрашивать: кто хочет истины? Почему ее хотят? Ревнивец ли тот, кто желает истины? И так далее. Это все очень интересные вопросы, без сомнения, но они не касаются сущности истины и потому, возможно, не являются философскими вопросами в строгом смысле этого слова438.

В ответе Делёза чувствуется, что его очень задела эта критика. Согласившись, что множество философов ставили вопрос «Что есть?», – но скорее в модусе «Как есть?», – Делёз говорит, что его задел упрек, будто он бросил собственно философские вопросы: «Ибо я целиком и полностью верю в специфику философского вопрошания, и этим убеждением я обязан вам»439. Так происходит разрыв между Алкье и его учеником.

В тот же самый период идет похожий процесс отдаления от Жана Ипполита. После того как Ипполит вместе с Кангилемом был научным руководителем диссертации Делёза о Юме, предполагается, что он должен также стать руководителем его основной диссертации, тема которой на тот момент обозначена как «Идея проблемы». Крупный специалист по Гегелю, Ипполит также и переводчик «Феноменологии духа», и человек, открывший гегелевскую философию для постоянного столкновения с философской современностью. Ипполит питал к своему бывшему ученику подготовительного отделения глубокое уважение. Когда Делёз не попал в Высшую нормальную школу, Ипполит предложил ему последовать за собой в Страсбург, куда его только что назначили. Делёз не поедет туда, но зато получит стараниями своего учителя стипендию для агрегации, выдаваемую Страсбургским университетом. В 1954 году Делёз напишет рецензию на «Логику существования» Ипполита, вышедшую в 1953 году в издательстве P U F440. Делёз хвалит книгу за критическое дистанцирование от гуманизма и за набросок онтологии, сделанный в пику слишком антропологическому прочтению Гегеля Кожевым.

Эта новая интерпретация Гегеля некоторым образом связана с тогдашней рецепцией Хайдеггера во Франции, в частности после публикации в 1946 году «Письма о гуманизме». Делёз, в частности, следует за Ипполитом в его определении бытия как смысла, а не как сущности: «Некоторым образом абсолютное знание – самое близкое, самое простое, оно уже здесь»441. Если онтология отказывается от сущности, это предполагает отсутствие второго мира, и потому абсолютное знание оказывается неотличимым от знания эмпирического.

Тем не менее Делёз не полностью согласен с постулатами Ипполита и даже резко отмежевывается от него, когда тот очень по-гегелевски заявляет, что бытие может быть идентично различию, только когда различие доводится до абсолюта, каким является противоречие. Делёз, наоборот, с 1954 года формулирует важную гипотезу, которая будет стоять в центре его будущей диссертации «Различие и повторение», согласно которой речь идет о том, чтобы построить «онтологию различия, которой бы не пришлось доходить до противоречия, потому что противоречие было бы меньше, а не больше различия»442. Его цель – заменить ипполитовское прочтение Гегеля, направленное на то, чтобы сместить онтологию в сторону бытия, онтологией, целиком сориентированной на жизнь.

К 1967 году, когда происходит окончательный разрыв, отношения Ипполита с его учеником уже в достаточной мере испорчены. Делёз уже отказался взять Ипполита руководителем своей диссертации и выбрал вместо него Мориса де Гандийяка. По словам Алена Роже, одной из причин, которые привели к непоправимому разрыву между ними, наряду с теоретическими разногласиями по поводу Гегеля, стал слух о гомосексуальных наклонностях Делёза. «Мадам Ипполит, Маргерит, очень чопорная дама, почти насильно заставила своего мужа распрощаться с ним»443.

В 1959 году Франсуа Реньо, поступивший в Высшую нормальную школу на улице Ульм и участвующий в первых семинарах по Марксу у Альтюссера, вместе со своими товарищами Пьером Машре и Роже Эстабле выражает желание пригласить Делёза: «Я очень хорошо помню, что Ипполит спросил у нас, кого мы хотим пригласить, мы сказали, что Делёза, он ответил: „Нет, я не хочу“. Мы так и не узнали, почему»444. В любом случае это подтверждает резкий и необратимый характер их разрыва. Делёз не будет участвовать в сборнике «Оммаж Ипполиту», вышедшем в 1971 году под редакцией Мишеля Фуко, к которому он тогда был очень близок. Не будет он участвовать и в сборнике, посвященном Алкье, который выйдет позднее, в 1982 году.

В 1960–1964 годах Делёз работает в Национальном исследовательском центре, у него больше свободного времени, и это позволяет ему свободнее заниматься текстами, не вошедшими в классический корпус истории философии, однако удовлетворяющими его желанию соединить критику и клинику. Литература становится отдельным, даже привилегированным объектом его философских размышлений. Случай представился в начале 1960-х годов. Его друг Костас Акселос готовит тематический номер журнала Arguments «Любовь-проблема». Он получил множество статей о Саде, но ни одной о Захер-Мазохе, и предлагает Делёзу написать о нем. Текст, опубликованный в 1961 году, – первый этюд Делёза, посвященный литературному произведению: раньше, чем о Прусте, и задолго до Кафки445. Он тем более рад предложению Акселоса, что может порвать с поголовным интеллектуальным увлечением Садом, в результате которого Мазох сводится к вторичной составляющей садизма в том, что называется садомазохизмом446. Тем самым Делёз одним ударом убивает двух зайцев: он не только погружается в литературу, но тут же решительно вторгается в поле психоанализа в тот момент, когда популярность Лакана во французском интеллектуальном пейзаже растет. В 1961 году, еще до знакомства с Гваттари, Делёз заинтересовался психоаналитическими категориями. Как он объяснил Арно Виллани, польза от книги определяется несколькими императивами. Делёз уточняет, каким образом работа «Представление Захер-Мазоха» отвечает его критериям: «Ошибка была в том, что не учитывали важность контракта (а для меня успех этой книги состоит в том, что после этого все заговорили о мазохистском контракте, тогда как до нее это была вспомогательная тема). Новая концепция – это отделение садизма от мазохизма»447. Комментарий Делёза напоминает о том, как он настаивал, уже применительно к Юму, на общественном договоре, который не является абстракцией, о его видении института, укорененного в социуме. Он находит это различие контракта и института у Захер-Мазоха, для которого контракт имеет ключевое значение.

Наперекор повсеместно распространенному уподоблению садизма и мазохизма Делёз противопоставляет контрактную практику мазохистского союза акту институированного обладания, к которому стремится садист. Мазохист обеспечивает свои отношения с партнером при помощи контракта, передавая ему все права на ограниченный отрезок времени. Наоборот, мысль Сада принадлежит институциональной сфере, и потому это глубоко политическая мысль, порывающая с контрактными рамками, за которые она постоянно выходит.

Вторая задача Делёза – воздать должное Мазоху, вычеркнутому в пользу Саду. Его не только не читают, но даже в клиническом плане он оказался подчиненным Саду, рассматриваемый как вариант садизма в рамках сущности под названием «садомазохист», хотя «прекрасно чувствуется, что его мир не имеет никакого отношения к миру Сада»448. Делёз, таким образом, берется проделать заново путь, ведущий от литературной критики к клинике, чтобы в синдроме выделить симптомы мазохизма и симптомы садизма. В своем очерке Делёз восстанавливает справедливость и отдает должное тому, кто был истинным изобретателем «определения мазохизма, не медику Крафт-Эббингу, как это было принято считать, а писателю Захер-Мазоху: „Литература – не вторичное, воображаемое свидетельство реальной перверсии. Она вносит настоящий вклад своими собственными средствами в клиническую картину сексуальности“»449. Следует принимать всерьез, как предлагает Анн Сованьярг, сартровский вопрос, которым Делёз начинает презентацию Захер-Мазоха: «Для чего служит литература?» 450.

В своей статье 1961 года Делёз, в частности, опирается на Теодора Рейка451, представленного в качестве самой важной теоретической отсылки, поскольку он хорошо охарактеризовал симптоматологию мазохизма, хотя и не писал о контракте. Рейк показал, что «мазохист может испытывать удовольствие только после наказания: это не означает, что он находит свое удовольствие (или, по крайней мере, вторичное удовольствие) в самом наказании»452. В 1967 году, когда Делёз публикует «Представление Захер-Мазоха», важнейшей теоретической отсылкой для него становится Фрейд. Он берет у него различие между влечением к смерти и инстинктом смерти, чтобы объяснить склонность садиста переходить на сторону чистого отрицания и приближаться к инстинкту смерти. Фрейд и Лакан делали акцент на сопротивлении и на процессе отрицания, и Делёз берет у Фрейда анализ места фетишизма, чтобы сделать его атрибутом мазохизма: «Основные фетиши Мазоха и его героев – меха, обувь, даже хлыст, диковинные казацкие шапки, которые он любил напяливать на своих женщин»453. Путаницу в двух симптоматиках, доходящую до объединения их в понятии садомазохизма, нельзя ставить в вину Фрейду, который всегда различал эти два режима поведения. Еще до знакомства с Гваттари в 1969 году Делёз нападает на психоаналитическую теорию, когда критикует эдипальную схему и статус, который во фрейдистской теории приписывается кастрации. Делёз считает, что то, как аналитики стремятся любой ценой разглядеть образ отца в мазохистском идеале, придает их теории особенно редукционистский характер. Да, отец играет важную роль в садизме, который развивается из отрицания материнской фигуры, но неверно распространять это на мазохизм. Совсем наоборот, мазохизм живет во внутриматеринском символическом мире, где разные идеалы женщины образуют символический порядок, из которого фигура отца исключена, вытеснена. В этом плане Делёз опирается на лакановский тезис об исключении «имени отца»: «Лакан сформулировал один глубокий закон, согласно которому символически вытесненное вновь возникает в реальном в галлюцинаторной форме»454. Делёз также опирается на работу Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», которую считает его шедевром и вторжением гения на территорию философии. Принцип удовольствия управляет всем, не терпит исключений, но допускает только осложнения, которые являются источниками экстериорности, производства неустранимого осадка, того самого «по ту сторону», которое открывает путь для философской рефлексии. Эрос в этом случае оказывается захвачен принципом повторения: «Повторение, каким его себе мыслит Фрейд в этих своих гениальных текстах, в себе самом есть синтез времени – „трансцендентальный“ синтез времени»455. Но затем Делёз бросает Фрейда, чтобы развести принцип удовольствия и принцип желания у мазохиста. Разрыв этой связи ведет мазохиста к двойному процессу десексуализации и ресексуализации вокруг принципа повторения. Предвосхищая тематику «Анти-Эдипа», Делёз оспаривает место, которое Фрейд приписывает понятиям кастрации и виновности: они «утрачивают свой вес, пока служат лишь для простого переворачивания ситуаций и для налаживания – в абстракции – сообщения между двумя мирами, в действительности чуждыми друг другу»456.

Неминуемый Кант

В 1963 году Делёз посвятил отдельную работу Канту, который, однако, не входил в его философский пантеон457. Вспоминая позднее эту книгу, он будет говорить, что писал ее против «врага», при том что, описывая в 1968 году причины ее создания, он не скрывает собственной очарованности Кантом: «Когда перед тобой творчество такого гения, нельзя просто взять и сказать, что ты не согласен. Сначала нужно уметь им восхититься, найти проблемы, которые он ставит, его собственную машинерию. Именно силой восхищения можно вернуться к настоящей критике»458. Помимо книги, Делёз в том же году публикует статью об эстетике Канта459. Он также прочитал о нем несколько курсов, сначала в Сорбонне в конце 1950-х годов, затем в 1978 году в университете Венсена. Наконец, в 1986 году он опубликует длинную статью на тему кантовской «поэтики»460.

Гениальность Канта, согласно Делёзу, заключается в том, что он открыл, что человек состоит из двух способностей разной природы: с одной стороны, созерцание, восприимчивость, которая соотносится с опытом и чьи истоки в чувственности, а с другой – понятие, которое берет начало в рассудке, определяющем форму знания, его организацию в мыслящем существе. Между двумя этими гетерогенными измерениями Кант видит разрыв, зияние, и он первым определит человека, исходя из этого зияния, пронизывающего человека: это станет главным вкладом Канта в современность. Хотя в XVII веке мысль отражалась в бесконечности, будь то у Декарта или у Лейбница, так что бесконечность получала приоритет перед конечностью, созерцание и рассудок становятся у Канта несоизмеримыми аспектами и принцип конечности превращается в конституирующий. Это фундаментальная революция: данность и понятие больше не перекрываются, и зияние не может быть заполнено или преодолено. Констатируя различие по природе между пространством-временем и «Я мыслю», Кант задается вопросом об условиях познания. Тогда приходится вводить третью способность, которая хотя и не может освободить от этого зияния, но устанавливает связь: то, что у Канта называется «схематизмом воображения». Картезианское когито оказывается расщепленным еще задолго до психоанализа.

В «Критической философии Канта», посвященной его учителю Фердинану Алкье, Делёз прослеживает траекторию понятия «способности» в трех «Критиках». Коперниканская революция, произведенная Кантом, заключается в том, что объект подчиняется субъекту, хотя ранее между ними предполагалась гармония. «Первое, чему учит нас коперниканская революция, – это то, что повелеваем именно мы. […] Кант противопоставляет мудрости критический образ: мы – законодатели Природы»461. В «Критике чистого разума» феномены подчиняются категориям, которые, будучи понятиями, произведенными в рассудке, становятся объектом трансцендентальной дедукции. Разум диктует законы, но под воздействием способности желать или под властью практического разума, автономной воли. Но чтобы осуществлять эту автономию, нужен режим свободы. В самый центр трансцендентального подхода Кант помещает использование имманентности, которая станет одной из любимых тем Делёза: «Трансцендентальный метод всегда выступает задающим началом имманентного применения разума – применения, соответствующего одному из его интересов»462. Таким образом, Делёз будет постоянно ссылаться на трансцендентальную критику, считая при этом, что фундаментальное требование имманентности было в большей степени осуществлено Ницше, нежели Кантом.

Эти поиски имманентности близки философским интересам Делёза, но не удовлетворяют их до конца, поскольку Кант остановился на полпути, сведя трансцендентальное измерение к условиям возможного опыта. Тем самым он обрекает себя на распознание, на имитацию чувственной реальности и, согласно Делёзу, попадает в дебри психологического сознания. Делёз же в своей диссертации настаивает на открытии новых модальностей мыслимого, более творческих, чем простое распознавание того же самого, к которым можно получить доступ, если настаивать на различии ради различия463. Тем самым он модифицирует само определение «способности», которая по-прежнему понимается как предрасположенность или общая когнитивная функция, ожидающая своих «возможных» частных содержаний, но при этом каждый раз становится сингулярной силой, способной аффицировать и быть аффицированной феноменом, который тоже, в свою очередь, сингулярен: «Таким образом, есть множество модусов (в спинозистском смысле) мышления, ощущения, воспоминания, фантазии, речи, образующих множество различных способностей, создающихся каждый раз заново при соприкосновении с сингулярными феноменами или произведениями»464.

Отношение Делёза к Канту не сводится к одной негативности. Винсент Декомб, например, даже представляет Делёза продолжателем кантовской критики идей души, мира, Бога: «Жиль Делёз – прежде всего посткантианец»465. Кант – философ, достигший пределов – времени, субъекта, мысли, «который так и не решился их преступить»466. Делёз пытается перейти от подражания к созданию своей собственной картографии кантовских идей. По сути дела, он преодолевает кантовскую версию, где множественность регулируется временем, толкуемым Кантом как единообразное, гомогенное, необратимое и таящее неизмеримые глубины. Делёз же утверждает «гетерогенную темпоральность, фрагменты которой больше не складываются вместе в соответствии с идеей восстановленной тотальности»467. Это позволяет ему, прибегнув к тому, что он называет трансцендентальным эмпиризмом, высвободить силы разрыва, заложенные в событии и сингулярности: «Только тогда, когда перед нами открывается мир, кишащий анонимными, номадическими, безличными и доиндивидуальными сингулярностями, мы наконец вступаем на поле трансцендентального»468.

Пруст в поисках истины

В 1964 году, через год после публикации книги о Канте, Делёз возвращается к литературе с книгой о Пруст469. В ней он демонстрирует желание утвердить значимость философского размышления, вторгающегося на территории, не освоенные академической традицией, как способ выйти за границы классической истории философии470. В «Прусте и знаках» Делёз хочет исправить распространенную ошибку литературной критики, делающей из шедевра Пруста произведение о памяти: «В чем состоит единство произведения „В поисках утраченного времени“? Мы знаем, по крайней мере, в чем оно не состоит. Оно не состоит в памяти, в воспоминании, даже непроизвольном»471. Согласно Делёзу, «Поиски утраченного времени» пользуются памятью, но как инструментом, средством доступа к истине: «В действительности „Поиски утраченного времени“ есть поиски истины»472. Запустить эти поиски может только какая-то трудность или жестокая ситуация, и главная пружина у Пруста – ревность. Делёз утверждает, что прустовский герой влюбляется, чтобы дать выход своему желанию испытывать ревность. В этом отношении «Поиски утраченного времени», будучи романом воспитания, обращены не в прошлое, а в будущее.

Второе смещение, которое производит Делёз, состоит в том, чтобы восполнить серьезное упущение в анализе Пруста: показать универсум знаков, давший название его книге и придающий, по мнению Делёза, единство прустовскому письму: «Слово „знак“ – одно из самых употребляемых в „Поисках“»473. Каждый сегмент общества отделен и замкнут в себе и узнается по общим знакам, которые производят его члены. Знаки Вердюренов имеют мало общего со знаками Германтов; социальный и чувственный универсум, в котором вращается рассказчик, образуется множеством несоизмеримых миров. Там можно разглядеть упорядоченные подмножества, знаки принадлежности к светскому обществу, знаки выражения любви или знаки, обозначающие чувственные качества. Но множество подводится под мир Искусства, играющего роль предельного мира «дематериализованных» знаков, которые «обретают свой смысл в идеальной сущности. Отныне открытый мир Искусства воздействует на все другие»474. Искусство получает привилегированный статус в той мере, в которой без его посредничества интерпретация знаков никогда бы не смогла побороть их внешнюю непрозрачность.

Полезная книга, как ее определяет Делёз, должна изобретать новый концепт, и книга о Прусте подчеркивает плодотворность понятия «захвата». Делёз берет в концептуальном разрезе захват, выполняемый двумя элементами – насекомым, осой, и растением, орхидеей: оса оплодотворяет орхидею, нарушая правила разделения двух миров. Делёз концептуально пересказывает первую главу «Содома и Гоморры», в которой Пруст не менее тридцати страниц посвящает метафоре осы и орхидеи. Делёз представляет это как способ возможного взаимного оплодотворения философии и литературы. Он также завершает книгу мыслью о том, что поиски истины в «Поисках утраченного времени» могут соперничать с философскими амбициями. Образ мыслей, как его понимает Пруст, «напада[ет] на самое существенное в классической философии рационалистического типа»475. Творчество Пруста, показывающее, что истины не возникают ни произвольно, ни абстрактно, таким образом, имеет философское значение. Эти истины следует искать в зонах непрозрачности, где действуют силы, приводящие мысль в движение. Скрываясь за конвенциями управляемой коммуникации, тайные силы выполняют роль настоящих триггеров мысли. Активизирующие их коннекторы – сами знаки, которые необходимо «всегда интерпретировать, то есть объяснять, разворачивать, дешифровывать и транслировать»476.

Следует отметить, что, хотя подход Делёза к литературе как к симптоматологии, клинический взгляд, который он уже практиковал на материале Захер-Мазоха, является новаторским, он тем не менее остается верен традиции, для которой мыслить – значит прежде всего интерпретировать. Как подчеркивает специалист по французской литературе Робер Мози, Делёз предлагает оригинальное прочтение «Поисков утраченного времени», потому что отдает предпочтение темпоральности рассказчика перед темпоральностью автора; он не задается вопросом о намерениях Пруста и ограничивается расшифровкой универсума его знаков: «Нужно было отказаться от описания прустовской субъективности, и надо признать, что эссе о Прусте, из которого вычеркнуты все темы психологии и психоанализа, производит очень свежее впечатление»477.

По мнению философа Жан-Клода Дюмонселя, именно прочтение Пруста дает ключ к мысли Делёза, потому что то, что позднее появится в виде личного абстрактного тезиса – в «Различии и повторении» – находит в прустовском нарративе самое ясное выражение и объяснительную схему, указывающие на то, что «это различие предоставляет повторению объект. Повторение всего-навсего получает свою степень различия. Именно различие должно повторяться, и об этом на протяжении сотен страниц рассказывает Пруст»478. Дюмонсель считает делезовское прочтение Пруста тем более обоснованным, что Пруст указывает на два источника своего философского вдохновения: Габриэля Тарда и Анри Бергсона.

«Поиски утраченного времени» разворачиваются между двумя полюсами: это «свободные различия», создающие вибрации, и «сложные повторения», раскрывающиеся как вибрационные волны в отношениях, чем-то напоминающих отношения между грозовым облаком и раскатами грома. Эти волны, однако, отличаются от простых повторений: «Волна, в отличие от повторения, – это способ не повторяться»479. Вибрационное повторение во времени несет в себе потенциальные различия. Пруст задается вопросом о том, как в сознании возникают воспоминания, порождаемые режимом ассоциативного типа вроде: «Так, вкус печенья „Мадлен“ подобен тому, что мы чувствовали в Комбре, и воскрешает тот Комбре, где мы попробовали печенье впервые»480. Здесь он сближается с бергсоновской концепцией памяти, где существует настоящее, призывающее другое настоящее, которое было, но которого уже нет и воспоминание о котором зависит от образующих его заново настоящих, так что бытие прошлого так никогда не достигается: «Сущность времени ускользает от нас»481. Непроизвольная память интериоризирует старый контекст, который становится неотделим от настоящего момента, в результате чего сущность оказывается не в сходстве, а наоборот, в «интериоризированном и ставшем имманентным различии»482. Заглавие, данное Делёзом заключительной части его книги, «Образ мысли», позволяет оценить постоянство этой темы во всем его творчестве: такое название будет носить фундаментальная третья глава «Различия и повторения», и можно сказать, что «образ мысли» – горизонт всех исследований кинематографического мира, которые он вел в 1980-е годы483. В 1968 году по случаю публикации полного собрания сочинений Ницше Делёз подтверждает главное направление всех своих размышлений, проходящее через все его монографии: «Юм, Бергсон, Пруст интересуют меня, потому что у них есть глубокие элементы для создания нового образа мысли. Они говорят нам нечто необыкновенное: думать – это совсем не то, что вам кажется. Да, новый образ акта мысли, его функционирования, его генезиса в мысли, именно его мы и ищем»484.

В то же время между разными изданиями «Пруста и знаков» можно заметить некоторые различия. Впервые опубликованная в 1964 году, книга была переиздана в 1970 и 1976 годах. Между ее первым и вторым изданием в жизни Делёза произошла судьбоносная встреча с Гваттари. След этого знакомства ощущается и признается самим Делёзом, который позаимствовал у Гваттари тему поперечности-трансверсальности: «В связи со своими психоаналитическими исследованиями Феликс Гваттари придумал очень богатый концепт „трансверсальности“, чтобы описать коммуникацию и связи бессознательного»485. Трансверсальности имеют решающее значение для понимания перехода от одного замкнутого мира к другому, который, не нарушая сингулярности каждого из них, позволяет без смешения или тотализации переходить из одного знакового универсума в другой. Эти трансверсальности позволяют совершить переход от одной Альбертины к другой при помощи избранных проводников, таких как Сван. Эффект трансверсальностей в том, что они создают возможности для встреч, вызывают к жизни новые потоки, при этом не ставя под угрозу существование множественности, «никогда не сводя множественное к единому, не собирая его в целом»486. Это трансверсальности самого разного порядка: ревность для любовной множественности, путешествие для множественности мест или же сон для множественности моментов.

1.Робер Маджори, интервью с автором.
2.Жан-Пьер Мюяр, интервью с автором.
3.Жиль Делёз, «Представление Захер-Мазоха», Л. фон Захер-Мазох, Венера в мехах, Москва: Культура, 1992.
4.Жан-Пьер Мюяр, интервью с автором.
5.Там же.
6.Félix Guattari, «Machine et structure», Change, № 12, Paris: Seuil, 1972; переиздано в: Psychanalyse et transversalité, Paris: Maspero, 1972; rééd. Paris: La Découverte, 2003, p. 240–248; см. главу 12 настоящего издания.
7.Феликс Гваттари, автобиографическое интервью с Ив Клоарек, 27 октября 1984 года, IMEC.
8.Жиль Делёз, Различие и повторение, СП б.: Петрополис, 1998.
9.Жиль Делёз, Логика смысла, Москва: Академический проект, 2011.
10.Gilles Deleuze, Postface à Samuel Beckett, Quad, Paris: Minuit, 1999.
11.Франсуа Фурке, письмо Жерару Лаборду, 19 августа 1969 года, передано Франсуа Фурке.
12.Жан-Пьер Мюяр, интервью с автором.
13.Феликс Гваттари, письмо Жилю Делёзу, 5 апреля 1969 года, IMEC.
14.Там же.
15.Жиль Делёз, письмо Феликсу Гваттари, 13 мая 1969 года, IMEC.
16.Там же.
17.Там же.
18.Félix Guattari, Psychanalyse et transversalité.
19.Феликс Гваттари, письмо Жилю Делёзу, 1 июня 1969 года, IMEC.
20.FGERI – Федерация групп по институциональным исследованиям, созданная в 1965 году Гваттари.
21.Феликс Гваттари, письмо Жилю Делёзу, 1 июня 1969 года, IMEC.
22.Жиль Делёз, письмо Феликсу Гваттари, 16 июля 1969 года, IMEC.
23.Жиль Делёз, письмо Феликсу Гваттари, 16 июля 1969 года, IMEC.
24.Там же.
25.Феликс Гваттари, письмо Жилю Делёзу, 19 июля 1969 года, передано Франсуа Фурке.
26.Феликс Гваттари, несколько заметок о президенте Шребере, посланные Жилю Делёзу 25 июля 1969 года, IMEC.
27.Робер Маджори, интервью с автором.
28.CERFI – исследовательская группа по социальным наукам, созданная Феликсом Гваттари во второй половине 1960-х годов.
29.Это подтверждает работа по систематизации текстов, которые Гваттари посылал Делёзу в ходе подготовки «Анти-Эдипа», проделанная в: Stéphane Nadaud, Écrits pour l’Anti-Œdipe, Paris: Lignes-Manifeste, 2004.
30.Арлетт Донати, интервью с Ив Клоарек, 25 октября 1984 года, IMEC.
31.Ален Аптекман, интервью с автором.
32.Félix Guattari, «Deleuze et Guattari s’expliquent», table ronde avec François Châtelet, Pierre Clastres, Roger Dadoun, Serge Leclaire, Maurice Nadeau, Raphaël Pividal, Pierre Rose, Horace Torrubia, La Quinzaine littéraire, № 143, 16–30 juin 1972; переиздано в: Gilles Deleuze, L’Île déserte et autres textes. Textes et entretiens 1953–1974, éd. David Lapoujade, Paris: Minuit, 2002, p. 301.
33.Ibid., p. 304–305.
34.Слова Делёза, процитированные Робером Маджори, Libération, 12 septembre 1991; переиздано в: Robert Maggiori, La Philosophie au jour le jour, Paris: Flammarion, 1994, p. 374.
35.Ibid., p. 374–375.
36.Gilles Deleuze, ibid., p. 375.
37.Gilles Deleuze, см.: Robert Maggiori, La Philosophie au jour le jour, p. 375–376.
38.Ibid., p. 376.
39.Félix Guattari, ibid., p. 376.
40.Gilles Deleuze, ibid., p. 376.
41.Ibid., p. 377.
42.Ligne defuite — термин из теории перспективы, «линия схода». В русских переводах Делёза и Гваттари установился другой, более буквальный эквивалент: «линия ускользания». – Прим. ред.
43.Жиль Делёз, Переговоры, СПб.: Наука, 2004, с. 65. Перевод изменен. – Прим. пер.
44.Nadaud, Écrits pour L’Anti-Œdipe, p. 12.
45.Жиль Делёз, Переговоры, с. 178.
46.Феликс Гваттари, цит. по: Robert Maggiori, La Philosophie au jour le jour, p. 378.
47.Жиль Делёз, письмо Куниичи Уно, 25 октября 1982 года; переиздано в: Gilles Deleuze, Deux régimes de fous, Paris: Minuit, 2003, p. 185.
48.Жиль Делёз, письмо Куниичи Уно, см.: Deleuze, Deux régimes de fous, p. 218.
49.Ibid., p. 218.
50.Ibid., p. 219.
51.Жиль Делёз, Переговоры, с. 26.
52.Жерар Фроманже, интервью с Виржини Линар.
53.Жан-Пьер Фай, интервью с Виржини Линар.
54.Жиль Делёз, письмо Куниичи Уно, см.: Deux régimes defous, p. 219–220.
55.Там же.
56.Жиль Делёз, письмо Феликсу Гваттари, без даты, архивы IMEC.
57.Félix Guattari, Journal, 13 novembre 1971, La Nouvelle Revuefrançaise, № 564, janvier 2003, p. 357.
58.Félix Guattari, Journal, 6 octobre 1972; цит. по: Nadaud, Écrits pour L’Anti-Œdipe, p. 490.
59.Félix Guattari, Journal, 13 octobre 1972, ibid., p. 496.
60.Félix Guattari, Journal, 6 octobre 1972, ibid., p. 490–491.
61.Жиль Делёз, Различие и повторение, с. 12.
62.Arnaud Bouaniche, «Le mode d’écriture de L’Anti-Œdipe: littéralité et transversalité», communication orale dans le cadre des ateliers du master de philosophie Bordeaux, Poitiers, Toulouse, organisés par Jean-Christophe Goddard, Poitiers, 2 et 3 décembre 2005. См.: Arnaud Bouaniche, Gilles Deleuze, une introduction, Paris: Pocket-La Découverte, 2007.
63.Gilles Deleuze, «Pensée nomade» (1972), переиздано в: L’Île déserte et autres textes, P.353.
64.Ibid., p. 354.
65.Félix Guattari, Journal, 14 octobre 1972, цит. по: Nadaud, Écrits pour L’Anti-Œdipe, p. 497.
66.Жиль Делёз, Феликс Гваттари, Кафка: за малую литературу, Москва: Институт общегуманитарных исследований, 2015.
67.Там же, с. 106.
68.Жиль Делёз, письмо Уно: «Comment nous avons travaillé à deux», 25 juillet 1984; переиздано в: Deux régimes de fous, p. 220.
69.Жиль Делёз, письмо Уно: «Comment nous avons travaillé à deux», см.: Deux régimes defous, p. 220.
70.Жиль Делёз, письмо Феликсу Гваттари, без даты (начало 1980-х годов), архивы IMEC.
71.Жиль Делёз, письмо Феликсу Гваттари, без даты (наверняка 1981 год), архивы IMEC.
72.Робер Маджори, интервью с автором.
73.Феликс Гваттари, машинописные записи к «Что такое философия?», IMEC.
74.Жиль Делёз, Феликс Гваттари, Тысяча плато: капитализм и шизофрения, Москва, Екатеринбург: У-Фактория, Астрель, 2010, с. 17.
75.Жиль Делёз, письмо Феликсу Гваттари, 24 июня 1973 года, IMEC.
76.Джанмарко Монтесано, интервью с Виржини Линар.
77.Там же.
78.Мишель Бютель, интервью с Виржини Линар.
79.Жан Гваттари, интервью с автором.
80.Жан Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 15 ноября 1984 года, IMEC.
81.Там же.
82.Там же.
83.Феликс Гваттари, автобиографическое интервью с Ив Клоарек, IMEC.
84.Феликс Гваттари, тетрадь № 3, 27 ноября 1952 года, IMEC.
85.Там же, 19 декабря 1952 года.
86.Феликс Гваттари, тетрадь № 4, 13 января 1955 года, IMEC.
87.Феликс Гваттари, автобиографическое интервью с Ив Клоарек, IMEC.
88.Там же.
89.Там же.
90.Félix Guattari, La Révolution moléculaire, coll. «Encres», Paris: Recherches, 1977, p. 11–12.
91.Феликс Гваттари, автобиографическое интервью с Ив Клоарек, IMEC.
92.Там же.
93.Там же.
94.Фернан Ури был разработчиком институциональной педагогики. Его целью было установить внутри школы такие правила жизни, которые бы позволяли ученикам высказываться и способствовали школьной взаимопомощи в тесном согласии между учениками и учителями. Ури хотел предложить своей педагогикой альтернативу школе-казарме.
95.Феликс Гваттари, тетрадь № 3, 14 ноября 1952 года, IMEC.
96.Феликс Гваттари, автобиографическое интервью, IMEC.
97.Там же.
98.Félix Guattari, «Journal 1971», La Nouvelle Revue française, № 563, octobre 2002, p.320.
99.Ibid., p. 320.
100.Букв. «влажность». – Прим. пер.
101.Феликс Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 10 июля 1984 года, IMEC.
102.Мишлин Гийе (Као), интервью с Ив Клоарек, 20 сентября 1984 года, IMEC.
103.Там же.
104.Жан Гваттари, интервью с Виржини Линар.
105.Феликс Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 23 августа 1984 года, IMEC.
106.Феликс Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 10 июля 1984 года, IMEC.
107.Феликс Гваттари, тетрадь № 4, 1 ноября 1953 года, IMEC.
108.Феликс Гваттари, тетрадь № 1, январь 1951 года, IMEC.
109.Феликс Гваттари, тетрадь № 2, 4 октября 1952 года, IMEC.
110.Там же, 1952.
111.Там же, 8 октября 1952 года.
112.Там же, 13 октября 1952 года.
113.Там же, 24 октября 1952 года.
114.Félix Guattari, «Plutôt avoir tort avec lui», Libération, 23–24 juin 1990.
115.Ouvriers face aux appareils, une expérience de militantisme chez Hispano-Suiza, Paris: Maspero, 1970, p. 39.
116.Феликс Гваттари, тетрадь № 3, 27 ноября 1952 года, IMEC.
117.Félix Guattari, «Journal 1971», 10–23 septembre 1971, La Nouvelle Revuefrançaise, № 563, octobre 2002, p. 349.
118.Феликс Гваттари, автобиографическое интервью с Ив Клоарек, 23 августа 1984 года, IMEC.
119.Жан Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 15 ноября 1984 года, IMEC.
120.Феликс Гваттари, тетрадь № 4, 26 ноября 1954 года, IMEC.
121.Дени Берже, интервью с автором.
122.La Voie communiste, № 1, janvier 1958, archives BDIC (Библиотека международной современной документации).
123.La Voie communiste, № 3, avril-mai 1958, archives BDIC.
124.La Voie communiste, № 20, février 1961, archives BDIC.
125.См. главу 2 настоящего издания.
126.Дени Берже, интервью с автором.
127.17 мая 1960 года президенту Республики, канцлеру и министру обороны была направлена телеграмма с требованием освободить Жерара Спитзера, подписанная Эли Блонкуром, Клодом Бурде, Альбером Шатле, Жилем Мартине, Даниэлем Мейером, Марселем Пренаном, Орестом Розенфельдом, Жан-Полем Сартром, Лораном Шварцем, текст см. в: La Voie communiste, № 12, avril 1960, archives BDIC.
128.«Le Manifeste des 121», La Voie communiste, № 16, septembre 1960. Первая публикация текста с призывом к неподчинению.
129.Мишель Картри, интервью с автором.
130.Там же.
131.Альфред Адлер, интервью с автором.
132.Там же.
133.Там же.
134.Клод Вивьен, интервью с Виржини Линар.
135.Там же.
136.Жерар Спитзер окружен ореолом бывшего участника Сопротивления. Его отец, врач, из венгерских евреев, был депортирован. Он вступил в Сопротивление в Гренобле и оказался во главе «Вольных стрелков и партизан» в Париже в 1943 году в возрасте 15 лет.
137.Entretien avec Mohammed Boudiaf, La Voie communiste, № 31, nov.-déc. 1962, archives BDIC.
138.La Voie communiste, № 23, juin-juillet 1961, archives BDIC.
139.La Voie communiste, № 36, juin-juillet 1963.
140.Феликс Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 10 июля 1984 года, IMEC.
141.Феликс Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 10 июля 1984 года, IMEC.
142.Jean Oury, II, donc, Paris: Matrices (1978), 1998, p. 25.
143.Феликс Гваттари, тетрадь № 2, 2 октября 1952 года, IMEC.
144.Жан Ури, интервью с автором.
145.Феликс Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 29 августа 1984 года, IMEC.
146.Феликс Гваттари, тетрадь № 3, 28 марта 1953 года, IMEC.
147.Там же, конец сентября 1953 года.
148.Клод Вивьен, интервью с Виржини Линар.
149.Феликс Гваттари, тетрадь № 4, 24 мая 1954 года, IMEC.
150.Феликс Гваттари, «Тетрадь Лакан 1954-55», заметки к курсу 15 декабря 1954 года, IMEC.
151.Там же, заметки от 12 января 1955 года.
152.Там же, заметки от 20 января 1955 года.
153.Félix Guattari, «Machine et structure», доклад, предназначавшийся для Парижской школы фрейдизма, 1969, опубликован в: Change, № 12; переиздано в: Félix Guattari, Psychanalyse et transversalité, p. 240–248.
154.См.: Anne-Marie Norgeu, Roger Gemtis, La Borde: le château des chercheurs de sens? La vie quotidienne à la clinique psychiatrique de La Borde, Paris: Érès, 2006.
155.Франсуа Тоскейес в: François Fourquet, Lion Murard, Histoires de la psychiatrie de secteur, Paris: Recherches (1975), 1980, p. 22.
156.Речь идет о путче 17–18 июля 1936 года, с которого началась гражданская война в Испании. – Прим. ред.
157.Hermann Simon, La Psychothérapie de l’asile, Paris: Société générale d’imprimerie et d’édition, 1933.
158.Франсуа Тоскейес в: François Fourquet, Lion Murard, Histoires de la psychiatrie de secteur, p. 68.
159.Ibid., p. 72.
160.Jean Oury, II, donc, p. 73.
161.Жан Аим, Робер Миллон, Морис Депинуа, Клод Понсен, Роже Жанти, Орас Торрубиа…
162.Жан Ури, интервью с автором.
163.Жан Ури, интервью с автором.
164.Жан Ури в: François Fourquet, Lion Murard, Histoires de la psychiatrie de secteur, p. 14.
165.Jean Oury (dit Odin), Histoires de La Borde, Recherches, № 21, mars-avril 1976, p. 35.
166.Феликс Гваттари, «Сетка», доклад на собрании стажеров в Ла Борд, январь 1987 года, IMEC.
167.Жан Ури, интервью с автором.
168.Там же.
169.Jean Oury (dit Odin), Histoires de La Borde, p. 26.
170.Ibid., p. 31.
171.Жан Ури, «Творчество и безумие», расшифровка дебатов с Феликсом Гваттари, 1 июня 1983 года, IMEC.
172.См.: Jean Oury, Essai sur la conation esthétique, Orléans: Le Pli, 2005.
173.Ginette Michaud, «La notion d’institution dans ses rapports avec la théorie moderne des groupes», D. E. S., 1958, p. 89, цит. по: Histoires de La Borde, p. 61.
174.Jean-Claude Polack, Danielle Sivadon-Sabourin, La Borde ou le droit à la folie, Paris: Calmann-Lévy, 1976, p. 41.
175.Феликс Гваттари, «Сетка», доклад на собрании стажеров в Ла Борд, январь 1987 года, IMEC.
176.Феликс Гваттари, автобиографическое интервью с Ив Клоарек, 29 августа 1984 года, IMEC.
177.Там же.
178.Félix Guattari, «Sur les rapports infirmiers-médecins» (1955), Psychanalyse et transversalité, p. 11.
179.Жан Ури в: Ibid., p. 15.
180.Жак Бриер, интервью с Виржини Линар.
181.Там же.
182.Там же.
183.Жак Бесс, в частности, опубликует: La Grande Pâques, Paris: Belfond, 1969.
184.IbH., p. 93.
185.Jacques Baratier, Rien, Voilà l’ordre, 2004.
186.Жан Ури, интервью с автором.
187.Там же.
188.Мишель Картри, интервью с автором.
189.Мишель Картри, интервью с Виржини Линар.
190.Мишель Картри, интервью с автором.
191.Жинетт Мишо, интервью с Виржини Линар.
192.Marie Depussé, Dieu gît dans les détails, Paris: P.O.L., 1993, p. 9.
193.Мари Депюссе, интервью с Виржини Линар.
194.Мари Депюссе в: Jean Oury, Marie Depussé, À quelle heure passe le train… Paris: Calmann-Lévy, 2003, p. 216–217.
195.Marie Depussé, Dieu gît dans les détails, p. 39.
196.Мари Депюссе, интервью с Виржини Линар.
197.Marie Depussé, Dieu gît dans les détails; Jean Oury, Marie Depussé, À quelle heure passe le train…
198.Мари Депюссе, интервью с Виржини Линар.
199.Мишель Бютель, интервью с Виржини Линар.
200.Там же.
201.Жан-Клод Полак, интервью с автором.
202.Jean-Claude Polack, Danielle Sivadon-Sibouren, La Borde ou le droit à la folie, préfaces de Félix Guattari et de Jean Oury.
203.Лиан Мозер, интервью с автором.
204.Франсуа Фурке, интервью с Виржини Линар.
205.Франсуа Фурке, интервью с автором.
206.Мишель Ростен, интервью с Виржини Линар.
207.Лион Мюрар, интервью с автором.
208.Франсуа Пэн, интервью с автором.
209.Félix Guattari, «La S.C.A.J. Messieurs-Dames», Bulletin du personnel soignant des cliniques du Loir-et-Cher, № 1, 1957, переиздано в: Psychanalyse et transversalité, p. 36.
210.Ibid., p. 37.
211.Félix Guattari, «La S.C.A.J. Messieurs-Dames», см.: Psychanalyse et transversalité, P. 37.
212.Жан Ури, интервью с автором.
213.Там же.
214.Histoires de La Borde, p. 133.
215.Ibid., p. 142.
216.Николь Гийе, интервью с автором.
217.Там же.
218.Там же.
219.Феликс Гваттари, «Сетка», доклад, представленный на собрании стажеров, январь 1987 года, IMEC.
220.OSCAR (Félix Guattari), Histoires de La Borde, p. 226.
221.Jean-Claude Polack, Danielle Sivadon-Sabouren, La Borde ou le droit à lafolie, p. 40.
222.Histoire de La Borde, p. 247.
223.Liane Mozère, Le Printemps des crèches, Paris: L’Harmattan, 1992, p. 109.
224.Феликс Гваттари, автобиографическое интервью с Ив Клоарек, 29 августа 1984 года, IMEC.
225.Николь Гийе, интервью с автором.
226.Лиан Мозер, интервью с автором.
227.Мари Депюссе, интервью с Виржини Линар.
228.Ядро группы составляют Франсуа Тоскейес, Жан Ури, Роже Жанти, Орас Торрубиа, Жан Аим, Элен Шено, Филипп Кешлен, Робер Мийон, Морис Пайо, Ив Расин, Жан Колмен, Мишель Бодри; к этой исходной группе присоединится множество других психиатров: Жизела Панков, Жан-Клод Полак, Дениз Ротберг, Николь Гийе (сведения получены от Оливье Априля).
229.Roger Gentis, Un psychiatre dans le siècle, Paris: Érès, 2005, p. 38.
230.См. главу 18 настоящего издания.
231.Félix Guattari, «Introduction à la psychothérapie institutionnelle» (1962-63), Psychanalyse et transversalité, p. 42.
232.Оливье Априль, интервью с автором.
233.Там же.
234.Histoires de La Borde, p. 273.
235.Феликс Гваттари, «Сетка», доклад, представленный на собрании стажеров, январь 1987 года, IMEC.
236.См.: François Dosse, Histoire du structuralisme, tome 1, Paris: La Découverte, 1991; rééd. coll. «Biblio-Essais», Paris: Livre de poche, 1995.
237.Félix Guattari, «La transversalité» (1964), Psychanalyse et transversalité, p. 72–85.
238.Ibid., p. 79.
239.Ibid., p. 80.
240.Ibid., p. 84.
241.Жан-Батист Тьере, интервью с автором.
242.Жан-Батист Тьере, интервью с автором.
243.Там же.
244.С одной стороны, у Гваттари связь с подругой психиатра Жанжирара Жаклин Мулен, затем с Жинетт Мишо, с другой стороны, у Мишлин роман с алжирским психиатром Бен Милардом.
245.Мишлин Гийе (Као), интервью с Ив Клоарек, 20 сентября 1984 года, IMEC.
246.Мари Депюссе, интервью с Виржини Линар.
247.Николь Гийе, интервью с автором.
248.Ее мать приезжает туда работать, сестра Женевьева выходит замуж за повара Рене. Другая сестра, Жанин, выходит замуж за Этторе Пелландини и вместе с женой психиатра Бидо, Мишель, отвечает за проведение благотворительных ярмарок.
249.Мари Депюссе в: Jean Oury, Marie Depussé, À quelle heure passe le train… p. 214.
250.Брюно Гваттари, интервью с Виржини Линар.
251.Там же.
252.Феликс Гваттари, интервью с Ив Клоарек, 29 августа 1984 года, IMEC.
253.Арлетт Донати, интервью с Ив Клоарек, 25 октября 1984 года, IMEC.
254.Félix Guattari, «Journal de 1971», 25 septembre 1971, La Nouvelle Revuefrançaise, № 564, janvier 2003, p. 336.
255.Брюно Гваттари, интервью с Виржини Линар.
256.Félix Guattari, «Journal 1971», 2 septembre 1971, La Nouvelle Revuefrançaise, № 563, octobre 2002, p. 336.
257.Арлетт Донати, интервью с Ив Клоарек, 25 октября 1984 года, IMEC.
258.Там же.
259.Там же.
260.Жан Ури, интервью с автором.
261.Там же.
262.Даниэль Сивадон, интервью с автором.
263.Даниэль Сивадон, интервью с автором.
264.Мари Депюссе, интервью с Виржини Линар.
265.Félix Guattari, «Journal de 1971», 25 septembre 1971, La Nouvelle Revuefrançaise, № 564, janvier 2003, p. 336.
266.Арлетт Донати, интервью с Ив Клоарек, 1 октября 1984 года, IMEC.
267.Арлетт Донати, интервью с Ив Клоарек, 25 октября 1984 года, IMEC.
268.Жан Ури в: Jean Oury, Marie Depussé, À quelle heure passe le train., p. 243.
269.Ibid., p. 247.
270.Жан-Клод Полак, интервью с автором.
271.Жан Ури в: Jean Oury, Marie Depussé, À quelle heure passe le train., p. 255.
272.Жан Лакан, цитируемый Гваттари: Ibid.
273.Le Moindre Geste, фильм Фернана Делиньи, Жозе Маненти и Жан-Пьера Даниэля, 1962–1971.
274.Жозе Маненти, интервью с автором.
275.Родившись в Берге, на бельгийской границе, в 1913 году, Фернан Делиньи оказался воспитателем в парижском регионе в Ножане в 1936 году, затем работал в Медико-педагогическом институте Армантриера. В 1941 году он работает в психиатрической больнице Армантриера в павильоне, в котором живут вместе юные психотики и малолетние преступники, которых считают неисправимыми.
276.Josée Manenti, «Fernand Deligny….», Chimères, № 30, printemps 1997, p. 104.
277.Николь Гийе, интервью с автором.
278.Жозе Маненти, интервью с автором.
279.Жан Ури, интервью с автором.
280.Там же.
281.Франсуа Пэн, интервью с автором.
282.Фернан Делиньи, письмо Феликсу Гваттари, 9 октября 1977 года, IMEC.
283.Фернан Делиньи, письмо Феликсу Гваттари, 31 октября 1977 года, IMEC.
284.Там же.
285.Félix Guattari, La Révolution moléculaire.
286.Фернан Делиньи, письмо Феликсу Гваттари, 31 октября 1977 года, IMEC.
287.Фернан Делиньи, письмо Феликсу Гваттари, 9 апреля 1978 года, IMEC.
288.Феликс Гваттари, письмо Фернану Делиньи, 1979, IMEC.
289.Félix Guattari, «La transversalité», 1964; переиздано в: Psychanalyse et transversalité, p. 72–85.
290.Recherches, № 6, juin 1967, p. 316.
291.Ги Трастур, интервью с автором.
292.Éditorial, Recherches, № 1, janvier 1966, p. 2.
293.Ibid., p.3. Среди основателей FGERI наряду с многочисленными психиатрами, такими как Жан Эм, Жан Ури, Жильбер Дяткин, Николь Гийе, Клод и Катрин Понсен, Жан-Клод Полак, Афелио и Орас Торрубиа, Жермен Ле Гийян, Жан-Пьер Мюяр, также есть этнологи – Мишель Картри, Альфред Адлер, Франсуаз и Мишель Изард, Оливье Эрреншмидт; архитекторы – Жерар Бюффьер, Катрин Кот, Жак Депюссе, Рене Пу, Ален и Эстель Шидт, Америко Зюблена; множество студентов, несколько экономистов и социологов, психологи, статистики и работники образования, к которым присоединились писатели, такие как Ролан Дюбийяр, Тома Бюшанан и Жан Перре. Чтобы преодолеть якобинский централизм, FGERI организует многочисленные группы-филиалы в провинции. Первые такие группы появляются в Блуа, Дижоне, Лионе, Нанси, Нанте, Ницце, Ренне, Страсбурге и Туре.
294.Félix Guattari, «La causalité, la subjectivité et l’histoire» (1966), Psychanalyse et transversalité, p. 175.
295.Ibid., p. 182.
296.Éditorial, Recherches, № 2, p. 1.
297.Hervé Hamon, Patrick Rotman, Génération, tome 1, Paris: Seuil, 1987, p. 128.
298.Marc Kravetz, Cahiers de l’UNEF, PUF, décembre 1963, цит. по: Alain Monchablon, Histoire de l’UNEF, Paris: PUF, 1983, p. 150.
299.Ги Трастур, интервью с автором.
300.Эта деятельность нашла продолжение в издании «Бюллетеня психического здоровья», обеспечивавшего связь между информацией о работе, осуществляемой различными комиссиями, и ее осмыслением, и распространявшего результаты исследований «университетских рабочих групп».
301.Hervé Hamon, Patrick Rotman, Génération, tome 1, p. 209–210.
302.Hervé Hamon, Patrick Rotman, Génération, tome 1, p. 240.
303.Лиан Мозер, интервью с автором.
304.Франсуа Фурке, интервью с автором.
305.Félix Guattari, «Les neuf thèses de l’Opposition de gauche» (1966), Psychanalyse et transversalité, p. 108.
306.Félix Guattari, «Les neuf thèses de l’Opposition de gauche» (1966), Psychanalyse et transversalité, p. 111.
307.Ibid., p. 121.
308.Félix Guattari, «Présentation», Recherches, numéro spécial, juin 1967, № 6, p. 4.
309.Ibid., p. 9.
310.Здесь мы снова встречаем тех же участников политических акций, рекрутированных в UNEF, MGEN, UEC, затем в ходе создания «Левой оппозиции»: Франсуа Фурке, Лиан Мозер, Эрве Мори, Мишель Ростен, Анн Керрьен и Лион Мюрар. Все они прошли инициационную стажировку в Ла Борд.
311.Janet H.Morford, «Histoire du Cerfi. La trajectoire d’un collectif de recherche sociale», EHESS /DEA, texte dactylographié, octobre 1985, p. 55.
312.Мишель Ростен в: Ibid., p. 57.
313.Эрве Мори в: Ibid., p. 75.
314.Мишель Турнье, интервью с автором.
315.Жан-Пьер Фай, интервью с автором.
316.Клод Лемуан, интервью с автором.
317.L’Abécédaire de Gilles Deleuze (1988), 3 cassettes, éd. Montparnasse, Arte Vidéo, 1997; rééd. DVD, 2005.
318.Ibid.
319.René Schérer, Regards sur Deleuze, Paris: Kimé, 1998, p. 12.
320.Жиль Делёз, лекция в университете Париж-VIII, 3 июня 1980 года, звуковой архив, BNF (Национальная библиотека Франции).
321.L’Abécédaire de Gilles Deleuze.
322.L’Abécédaire de Gilles Deleuze.
323.Ibid.
324.Мишель Турнье, интервью с автором.
325.Michel Tournier, Le Vent Paraclet, coll. «Folio», Paris: Gallimard, 1977, p. 155.
326.Marc-Alain Descamps, Marie-Magdeleine Davy ou la liberté du dépassement, Le miel de la pierre, 2000, p. 97.
327.Морис де Гандийяк, интервью с автором.
328.«Présentation», Espace, № 1, 1946, p. 11.
329.Gilles Deleuze, «Du Christ à la bourgeoisie», Espace, № 1, 1946, p.93; рус. пер.: Жиль Делёз, «От Христа к буржуазии», Логос, т. 30, № 4, 2020, с. 14.
330.Там же, с. 17.
331.Там же, с. 23.
332.Там же.
333.Мишель Турнье, интервью с автором.
334.Michel Tournier, Le Vent Paraclet, p. 160.
335.Michel Tournier, Célébrations, coll. «Folio», Paris: Gallimard, 2000, p. 425.
336.Gilles Deleuze, «Description de la femme. Pour une philosophie d’autrui sexuée», Poésie 45, № 28, oct.-nov. 1945, p. 28–39.
337.Ibid., p. 33.
338.Ibid., p. 32.
339.Michel Tournier, Le Vent Paraclet, p. 160.
340.Жиль Делёз, «От Христа к буржуазии», с. 13–24; «Dires et profils», Poésie 47, 1947.
341.Gilles Deleuze, «Il a été mon maître», Arts, 28 novembre 1964, p. 8–9; переиздано в: Gilles Deleuze, L’Île déserte et autres textes. Textes et entretiens 1953–1974, éd. David Lapoujade, Minuit, 2002, p. 109–113.
342.Ibid., p. 110.
343.Gilles Deleuze, «Il a été mon maître», см.: L’Île deserte et autres textes. Textes et entretiens 1953–1974, p. 112.
344.Делёз, цитируемый в: Giuseppe Bianco, «Jean Hyppolite et Ferdinand Alquié», dans Stéphan Leclercq (sous la dir.), Aux sources de la pensée de Gilles Deleuze, Mons: Sils Maria, 2005, p. 92, note 2.
345.Жан-Пьер Фай, интервью с автором.
346.Kostas Axelos, Vers la pensée planétaire, Paris: Minuit, 1964.
347.Gilles Deleuze, «En créant la pataphysique Jarry a ouvert la voie à la phénoménologie», Arts, 27 mai-2 juin 1964, p.5; переиздано в: L’Île déserte et autres textes, p. 105–108; Жиль Делёз, «Один неведомый предшественник Хайдеггера: Альфред Жарри», Критика и клиника, СП б.: Machina, 2002, с. 125–136.
348.Там же, с. 125.
349.Там же, с. 134.
350.Serge Rezvani, Le Testament amoureux, Paris: Stock, 1981, p. 124.
351.Serge Rezvani, Le Testament amoureux, p. 126.
352.Оливье Рево д’Аллон, интервью с автором.
353.François Châtelet, Chronique des idées perdues, Paris: Stock, p. 46.
354.Оливье Рево д’Аллон, интервью с автором.
355.Там же.
356.Оливье Рево д’Аллон, интервью с автором.
357.Оливье Рево д’Аллон, интервью с автором.
358.Michel Tournier, Le Vent Paraclet, p. 162.
359.Michel Tournier, «Gilles Deleuze: Avez-vous des questions à poser?», France Culture, émission de Jean Daive, 20 avril 2002.
360.Ален Аптекман, интервью с автором.
361.Serge Rezvani, Le Testament amoureux, p. 219.
362.Gilles Deleuze, introduction à Docteur Jean Malfatti De Montereggio, Études sur la Mathèse, Paris: éd. du Griffon d’or, 1946.
363.Gilles Deleuze, introduction à Docteur Jean Malfatti De Montereggio, Études sur la Mathèse, p. XI.
364.Ibid., p. XV.
365.Ibid., p. XX.
366.Gilles Deleuze, introduction à Diderot, La Religieuse, Paris: éditions Marcel Daubin, 1947.
367.Мишель Марье, интервью с автором.
368.Michel Marié, Les Terres et les Mots. Une traversée des sciences sociales, Paris: Méri-diens-Klincksieck, 1989, p. 82.
369.Ibid.
370.Клод Лемуан, интервью с автором.
371.Там же.
372.Alain Roger, «Gilles Deleuze et l’amitié», dans Yannick Beaubatie (sous la dir.), Tombeau de Gilles Deleuze, Mille Sources, Tulle, 2000, p. 36.
373.Ален Роже, интервью с автором.
374.Там же.
375.Ален Роже, интервью с автором.
376.Там же.
377.Жиль Делёз, замечания к квалификационной работе Алена Роже от 26 октября 1954 года, сообщены Аленом Роже.
378.Ален Роже, интервью с автором.
379.Alain Roger, «Gilles Deleuze et l’amitié», dans Yannick Beaubatie (sous la dir.), Tombeau de Gilles Deleuze, p. 40.
380.Франсуа Реньо, интервью с автором.
381.Мишель Симан, интервью с автором.
382.Жиль Делёз, Различие и повторение, с. 10.
383.Мишель Симан, интервью с автором.
384.Франсуа Реньо, интервью с автором.
385.Там же.
386.Там же.
387.Жиль Делёз, письмо Морису де Гандийяку, цит. по: Maurice De Gandillac, Le Siècle traversé. Souvenirs de neuf décennies, Paris: Albin Michel, 1998, p. 357.
388.L’Abécédaire de Gilles Deleuze.
389.Ibid.
390.Жиль Делёз, Переговоры, с. 16. Перевод изменен. – Прим. пер.
391.Жиль Делёз, Переговоры, с. 17. Перевод изменен. – Прим. пер.
392.Thomas Bénatouil, «L’histoire de la philosophie: de l’art du portrait au collage», Le Magazine littéraire, février 2002, p. 36.
393.René Schérer, Regards sur Deleuze, Paris: Kimé, 1998, p. 12.
394.Jean Hyppolite, Figures de la pensée philosophique, Paris: PUF, 1991, tome 1, «Du bergsonisme à l’existentialisme» (1949), p. 443–459; «Vie et philosophie de l’histoire chez Bergson» (1949), p. 459–467; «Aspects divers de la mémoire chez Bergson» (1949), p. 468–488; «Vie et existence d’après Bergson» (1950), p. 488–498.
395.Giuseppe Bianco, «Trous et mouvement: sur le dandysme deleuzien. Les cours de la Sorbonne 1957–1960» / Stéphan Leclercq (éd.), Aux sources de la pensée de Gilles Deleuze, Mons: Sils Maria, 2005, p. 93.
396.Жиль Делёз, письмо от 17 июля 1972 года, фонд Жана Валя, IMEC, см.: Giuseppe Bianco, «Philosophies du ET. Que se passe-t-il entre (Jean Wahl et Deleuze)?», à l’occasion d’une Journée Jean Wahl, organisée par Frédéric Worms et Giuseppe Bianco, 16 avril 2005, ENS.
397.André Cresson, Gilles Deleuze, David Hume, sa vie, son œuvre, Paris: PUF, 1952.
398.Ibid., p. 41.
399.Michel Tournier, «Gilles Deleuze», Critique, № 591–592, août-sept. 1996, p. 699.
400.Жиль Делёз, «Эмпиризм и субъективность», Эмпиризм и субъективность. Критическая философия Канта. Бергсонизм. Спиноза, Москва: ПЕР СЭ, 2001.
401.Там же, с. 112.
402.Жиль Делёз, письмо Арно Виллани от 29.12.1986, цит. по: Arnaud Villani, La Guêpe et l’Orchidée, Paris: Belin, 1999, p. 56.
403.Arnaud Villani, «Une généalogie de la philosophie deleuzienne: Empirisme et subjectivité», Concepts, «Gilles Deleuze I», janvier 2002, Mons: Sils Maria, p. 108.
404.Жиль Делёз, «Эмпиризм и субъективность», с. 8.
405.Там же, с. 9.
406.Там же, с. 27.
407.Там же, c. 28.
408.Manola Antonioli, Deleuze et l’histoire de la philosophie, Paris: Kimé, 1999, p. 30.
409.Ibid., p. 31.
410.«Эмпиризм и субъективность», с. 31.
411.Там же, c. 38.
412.Там же, с. 37_38. Перевод изменен. – Прим. пер.
413.Слова Жиля Делёза, переданные Домиником Сегларом, интервью с автором.
414.Слова Жиля Делёза, переданные Домиником Сегларом, интервью с автором.
415.Instincts et institutions, textes choisis et présentés par G.Deleuze, Paris: Classiques Hachette, 1953.
416.Gilles Deleuze, ibid., p. VIII.
417.Ibid., p. IX.
418.Ibid., p. XI.
419.«Эмпиризм и субъективность», с. 86.
420.Там же, с. 96.
421.Там же, с. 108. Перевод изменен. – Прим. пер.
422.Там же, с. 89.
423.Жиль Делёз, Различие и повторение.
424.François Châtelet, Histoire de la philosophie, tome IV: Les Lumières, Paris: Hachette, 1972, p. 65–78; переиздано в: Gilles Deleuze, L’Île déserte et autres textes, p. 226–237.
425.Ibid., p. 226.
426.Patricia Demartelaere, «Gilles Deleuze, interprète de Hume», Revue philosophique de Louvain, février 1984, tome 82, p. 224.
427.Arnaud Villani, «Une généalogie de la philosophie deleuzienne: Empirisme et subjectivité», p. 120.
428.Жиль Делёз, Переговоры, с. 179–180. Перевод изменен. – Прим. пер.
429.Оливье Рево д’Аллон, интервью с автором.
430.Марк-Ален Декам, интервью с автором.
431.Рафаэль Пивидаль, интервью с автором.
432.Giuseppe Bianco, «Philosophies du ET. Que se passe-t-il entre (Jean Wahl et Deleuze)?».
433.Некоторые следы этих курсов можно найти в архивах Высшей нормальной школы Фонтене-Сен-Клу, которые находятся в библиотеке Высшей нормальной школы филологии и гуманитарных наук в Лионе. Курс о Бергсоне: 19 машинописных страниц, опубликованных в: Frédéric Worms (sous la dir.), Annales bergsoniennes II. Bergson, Deleuze, la phénoménologie, Paris: PUF, 2004, p. 166–188; курс о Руссо – 17 машинописных страниц, курс о Канте – 24, курс о Юме – 38.
434.Gilles Deleuze, «Jean-Jacques Rousseau précurseur de Kafka, de Céline et de Ponge», Arts, № 872, 6-12 juin 1962, p. 3; переиздано в: Gilles Deleuze, L’Île déserte et autres textes, p. 73–78.
435.Giuseppe Bianco, «Trous et mouvement: sur le dandysme deleuzien. Les cours de la Sorbonne 1957–1960», p. 95.
436.Gilles Deleuze, «Descartes, l’homme et l’œuvre, par Ferdinand Alquié», Cahiers du Sud, № 337, octobre 1956, p. 473–475.
437.Ibid.
438.Ferdinand Alquié, dans Gilles Deleuze, «La méthode de dramatisation», L’Île déserte et autres textes, p. 148.
439.Ferdinand Alquié, dans Gilles Deleuze, «La méthode de dramatisation», L’Île déserte et autres textes, p. 149.
440.Gilles Deleuze, «Jean Hyppolite, logique et existence», Revue philosophique de la France et de l’étranger, № 7–9, juill.-sept. 1954, p. 457–460; переиздано в: Gilles Deleuze, L’Île déserte et autres textes, p. 18–23.
441.Ibid., p. 20.
442.Ibid., p. 24.
443.Ален Роже, интервью с автором.
444.Франсуа Реньо, интервью с автором.
445.Gilles Deleuze, «De Sacher-Masoch au masochisme», Arguments, № 21, 1961. После этой первой работы Делёз представит в 1967 году расширенную версию своего подхода к Захер-Мазоху: Жиль Делёз, «Представление Захер-Мазоха».
446.Мода на Сада с 1930-х годов только росла, подогреваемая важными произведениями: Pierre Klossowski, «Éléments d’une étude psychanalytique sur le marquis de Sade», Revue de psychanalyse, 1933; Pierre Klossowski, Un si funeste désir, Gallimard, 1963; Maurice Blanchot, Lautréamont et Sade, 1947; Simone De Beauvoir, Faut-il brûler Sade? 1955; Georges Bataille, La Littérature et le Mal, 1957; Jacques Lacan, «Kant avec Sade», Critique, № 191, 1963; Michel Foucault, «De Sade à Freud», Critique, № 195–196, 1963; Œuvres complètes de Sade, 1967; Roland Barthes, Sade, Fourier, Loyola, 1971.
447.Жиль Делёз, письмо к Арно Виллани, 29 декабря 1986 года, цит по.: Arnaud Villani, La Guêpe et l’Orchidée, p. 57.
448.Ibid., p. 11.
449.Anne Sauvagnargues, Deleuze Et L’art, Paris: PUF, 2005, p. 44.
450.Жиль Делёз, «Представление Захер-Мазоха», с. 191.
451.Theodor Reik, Le Masochisme, Paris: Payot, 2000.
452.Gilles Deleuze, «De Sacher-Masoch Au Masochisme», Arguments, № 21, 1961, p. 44.
453.Жиль Делёз, «Представление Захер-Мазоха», с. 210.
454.Там же, c. 243.
455.Там же, с. 294–295.
456.Там же, с. 236.
457.Жиль Делёз, «Критическая философия Канта: учение о способностях», Эмпиризм и субъективность. Критическая философия Канта. Бергсонизм. Спиноза.
458.Gilles Deleuze, entretien, propos recueillis par Jean-Noël Vuarnet, Les Lettresfran-çaises, 28 février – 5 mars 1968; переиздано в: L’Île déserte et autres textes, p. 192.
459.Gilles Deleuze, «L’idée de genèse dans l’esthétique de Kant», Revue d’esthétique, № 2, avril-juin 1963, переиздано в: L’Île déserte et autres textes, p. 79–101.
460.Gilles Deleuze, «Sur quatre formules poétiques qui pourraient résumer la philosophie kantienne», Philosophie, № 9, hiver 1986; переиздано в: Жиль Делёз, Критика и клиника.
461.Жиль Делёз, «Критическая философия Канта: учение о способностях», с. 159.
462.Там же, с. 183.
463.Жиль Делёз, Различие и повторение, с. 169–170. Перевод изменен. – Прим. пер.
464.Гийом Сибертен-Блан, интервью с автором.
465.Vincent Descombes, Le Même et l’Autre, Paris: Minuit, 1979, p. 178.
466.Manola Antonioli, Deleuze et l’histoire de la philosophie, p. 87.
467.Jean-Clet Martin, Variations. La philosophie de Gilles Deleuze, Paris: Payot, 1993, p. 34.
468.Жиль Делёз, Логика смысла, Москва: Академический проект, 2011, с. 139.
469.Жиль Делёз, Марсель Пруст и знаки, СП б.: Алетейя, 1999.
470.Касательно единства проекта по поискам «образа мысли», который красной нитью проходит через такие работы, как «Ницше и философия», «Пруст и знаки» и «Различие и повторение», см.: Arnaud Bouaniche, Gilles Deleuze, une introduction, Paris: Pocket-La Découverte, 2007, p. 45–52.
471.Жиль Делёз, Марсель Пруст и знаки, с. 28.
472.Там же, с. 40.
473.Там же, с. 30.
474.Там же, с. 39.
475.Там же, с. 122.
476.Там же, с. 125.
477.Robert Mauzi, Critique, № 225, février 1966, p. 161.
478.Жан-Клод Дюмонсель, интервью с автором.
479.Jean-Claude Dumoncel, Le Symbole d’Hécate. Philosophie deleuzienne et roman prous-tien, éd. HYX, Orléans, 1996, p. 60.
480.Жиль Делёз, Марсель Пруст и знаки, с. 83.
481.Там же, с. 85.
482.Там же, с. 87.
483.См.: Dork Zabunyan, Gilles Deleuze. Voir, parler, penser au risque du cinéma, Paris: Presse de la Sorbonne nouvelle, 2006.
484.Gilles Deleuze, entretien avec Jean-Noël Vuarnet, Les Lettres françaises, 28 février-5 mars 1968; переиздано в: L’Île déserte et autres textes, p. 193.
485.Proust et les signes, p.184, note 1. (Здесь цитируется французское издание, так как эта часть не вошла в русский перевод, сделанный по более раннему изданию. – Прим. пер.}
486.Ibid., p. 137.

Бесплатный фрагмент закончился.

1 050 ₽