Доказательство Рая. Реальный опыт нейрохирурга

Текст
63
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Доказательство Рая. Реальный опыт нейрохирурга
Доказательство Рая. Реальный опыт нейрохирурга
− 20%
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 318  254,40 
Доказательство Рая. Реальный опыт нейрохирурга
Доказательство Рая. Реальный опыт нейрохирурга
Аудиокнига
Читает Авточтец ЛитРес
159 
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Глава 3
Из ниоткуда

Лаура вызвала доктора Роберта Бреннана, специалиста по инфекционным заболеваниям. Ожидая окончательных результатов анализа, они обсуждали все возможные диагнозы и способы лечения.

Тем временем я продолжал стонать и извиваться под ремнями, удерживающими меня на каталке. Врач-лаборант принесла результаты анализа, оказавшиеся совершенно неожиданными. Окраска по Граму (химический анализ, названный в честь датского врача, который изобрел метод, позволяющий определить проникшие в организм грамположительные или грамотрицательные бактерии) продемонстрировала наличие грамотрицательных бактерий, что было в высшей степени необычно.

Компьютерная томография показала сильное набухание и воспаление мозговых оболочек. Мне в трахею ввели дыхательную трубку, чтобы аппарат искусственного дыхания взял на себя работу легких – ровно двенадцать вдохов в минуту, – а вокруг каталки расположили целую батарею мониторов, которые регистрировали малейшие изменения в моем организме, в том числе в почти уже разрушенном мозге.

Из ежегодного малого количества взрослых, внезапно заболевших бактериальным менингитом (то есть не в результате операции на мозге или открытой черепной травмы), больше случаев связано с определенными причинами, в частности дефицитом иммунной системы (так называемым СПИДом). Но у меня не было факторов, которые сделали бы меня восприимчивым к этой болезни. Другие бактерии могли вызвать менингит, проникнув в мозг из носовых пазух или среднего уха, но не Е. coli. Для этого спинномозговое пространство слишком хорошо защищено от остального организма. Если только позвоночник или череп не имеют проколов (например, во время установления нейрохирургом инфицированного стимулятора мозга или шунта), то бактерии типа Е. coli, которые обычно находятся в пищеварительном тракте, просто не имеют доступа в эти области. Я сам устанавливал стимуляторы и шунты сотням пациентов и, если бы мог участвовать в консилиуме недоумевающих докторов, согласился бы с ними, что у меня возникла болезнь, которой просто не могло быть!

Не в силах полностью согласиться с доказательствами, представленными результатами анализов, оба врача стали консультироваться по телефону со специалистами по инфекционным заболеваниям в крупнейших медицинских центрах. Все они единодушно подтвердили, что результаты указывают лишь на единственно возможный диагноз.

Но внезапное заболевание бактериальным менингитом, возникшее, так сказать, на пустом месте, было не единственным странным медицинским фокусом, который я продемонстрировал в первый день пребывания в больнице. Прежде чем меня увезли из отделения неотложной помощи, где я провел два часа, оглашая воздух бессмысленными воплями и стонами, я вдруг замолчал. И затем неожиданно для всех выкрикнул три слова. Они прозвучали совершенно отчетливо, их слышали присутствующие врачи, медсестры и Холли, которая находилась в нескольких шагах от меня, за шторой.

«Боже, помоги мне!»

Все бросились к каталке, но я ни на что не реагировал.

Я ничего не помню о том, что происходило в эти часы, в том числе и этих слов. После них я умолк на целых семь дней.

Глава 4
Эбен IV

За время пребывания в отделении неотложной помощи мое состояние продолжало ухудшаться. Уровень глюкозы в спинномозговой жидкости здорового человека составляет примерно 80 миллиграммов на децилитр, то есть на одну десятую часть литра. У больного, которому угрожает опасность скончаться от бактериального менингита, этот уровень может падать до 20 мг/дл.

У меня же он не упал, а буквально рухнул до 1 мг/дл. По шкале комы Глазго мой показатель был восемь из пятнадцати, что подтверждало тяжелейшее заболевание мозга, и в последующие несколько дней этот показатель продолжал снижаться. Шкала оценки острых и хронических функциональных изменений из семидесяти одного возможного показывала всего восемнадцать, что означало, что шансов остаться в живых у меня только около 30 процентов. А точнее, при диагнозе острого грам-отрицательного бактериального менингита и при стремительно ухудшающемся состоянии – всего 10 процентов на момент доставки в больницу. Если антибиотики не смогут победить болезнь, за следующие несколько дней риск смерти неминуемо возрастал до 100 процентов.

Доктора ввели мне внутривенно три мощных антибиотика и перевели в мой новый дом – большую отдельную палату номер десять в отделении интенсивной терапии, этажом выше.

Как нейрохирург, я часто бывал в этом отделении, куда помещались самые тяжелые, почти безнадежные пациенты, поэтому там одновременно работали несколько медицинских специалистов. Подобные команды, согласованно и профессионально борющиеся за жизнь пациента, когда все против него, достойны самого большого уважения. В этом отделении мне доводилось переживать невероятную гордость и… жесточайшее разочарование, в зависимости от того, удавалось ли спасти пациента, или он ускользал из наших рук.

В присутствии Холли доктор Бреннан и остальные члены бригады старались выглядеть оптимистичными, но в глубине души понимали всю тяжесть моего состояния и опасались самого худшего исхода, и довольно скоро. Если даже я не умру, бактерия, атаковавшая мой мозг, вероятно, уже поглотила достаточное количество коры и нарушила его высшие функции. Чем дольше я буду находиться в коме, тем вероятнее, что остаток жизни я проведу в вегетативном состоянии.

К счастью, мне стремились помочь не только медики, но и другие люди. Следом за Холли в больницу приехал Майкл Салливан, наш сосед и настоятель епископальной церкви. Когда жена выбежала из дому, чтобы последовать за машиной скорой помощи, по сотовому телефону ей позвонила давняя подруга Сильвия Уайт. У Сильвии был непостижимый дар оказываться рядом именно в тот момент, когда случалось что-то важное. Холли была уверена, что она обладает экстрасенсорными способностями. (Я же всегда осторожно высказывался в пользу более разумного объяснения – что у нее очень доброе и чуткое сердце.) Холли рассказала ей о нашей беде, и они договорились, что оповестят моих ближайших родственников: младшую сестру Бетси, которая жила неподалеку, сестру Филлис, которая в сорок пять лет была самой молодой из нас и жила в Бостоне, и старшую сестру Джеан.

В то утро Джеан ехала в машине через Вирджинию, небо над которой было затянуто низкими косматыми облаками. Так совпало, что она отправилась из своего дома в Делаваре в Уинстон-Салем, чтобы помочь нашей матери. Ей позвонил муж Дэвид.

– Ты уже проехала Ричмонд? – спросил он.

– Нет, я еще севернее его, на трассе I-95.

– Тогда поезжай по дороге 60-Вест, а потом по 24-й до Линчберга. Только что звонила Холли. Эбен попал в реанимацию. Сегодня утром у него был припадок, и он без сознания.

– О боже! Уже известно, что с ним?

– Врачи не уверены, но предполагают менингит.

Джеан успела вовремя свернуть и по узкому проселку направилась к 24-й трассе, что ведет к Линчбергу.

В три часа того же дня Филлис позвонила Эбену в его квартиру в Делаварском университете. Эбен сидел на крыльце и писал заданный на дом научный реферат (мой отец был нейрохирургом, и Эбена тоже заинтересовала эта специальность). Филлис коротко обрисовала ему ситуацию и посоветовала не очень расстраиваться, так как доктора держат все под контролем.

– Они понимают, чем это вызвано? – спросил Эбен.

– Ну, они упомянули о грамотрицательной бактерии и менингите.

– У меня на носу два экзамена, так что я предупрежу преподавателей эсэмэсками, – сказал Эбен.

Потом он признался мне, что сначала не очень поверил, что мое состояние настолько серьезно, как сказала Филлис, поскольку они с Холли вечно делали из мухи слона, к тому же я никогда не болел. Но когда через час ему позвонил Майкл Салливан, он понял, что нужно срочно ехать к нам.

Эбен мчался в сторону Вирджинии под холодным ливнем. Филлис отправилась из Бостона в шесть вечера, и, когда Эбен пересек мост над рекой Потомак и въехал в Вирджинию, она остановилась в Ричмонде, взяла машину напрокат и тоже выехала на трассу 60.

Еще не добравшись до Линчберга, Эбен связался с Холли.

– Как там Бонд?

– Уже спит.

– Тогда я прямо в больницу.

– Ты не хочешь сначала заехать домой? – спросила Холли.

– Нет, хочу увидеть папу.

Эбен подъехал к больнице в четверть двенадцатого – подъездная дорожка уже покрылась тонким льдом, и когда он вошел в ярко освещенную приемную, то увидел только ночную дежурную сестру. Она проводила его к моей палате.

К этому времени все, кто приезжал проведать меня, уже уехали. Единственными звуками в большой палате с приглушенным светом были тихие попискивания и шипение аппаратуры, поддерживающей жизнедеятельность моего организма.

Увидев меня из дверей, Эбен замер. За двадцать лет я не страдал ничем серьезнее легкой простуды. Сейчас же он видел перед собой только тело. На высокой кровати лежало мое физическое тело, но папы, которого он знал, не было.

А точнее сказать, он пребывал где-то в другом месте.

Глава 5
Потусторонний мир

Темнота, но зримая темнота – будто ты погрузился в грязь, но видишь сквозь нее. Да, пожалуй, эту темноту лучше сравнить с густой желеобразной грязью. Прозрачной, но мутной, расплывчатой, вызывающей удушье и клаустрофобию.

Сознание, но без памяти и без ощущения самого себя – как сон, когда понимаешь, что происходит вокруг тебя, но не знаешь, кто ты.

И еще звук: низкий ритмичный стук, отдаленный, но достаточно сильный, когда чувствуешь каждый удар. Сердцебиение? Да, похоже, но звук более глухой, более механический – напоминает стук металла о металл, будто где-то далеко какой-то исполин, подземный кузнец бьет молотом по наковальне: удары такие мощные, что вызывают вибрацию земли, грязи или какого-то непонятного вещества, в котором я пребывал.

У меня не было тела – во всяком случае, я его не ощущал. Я просто… находился там, в этой пульсирующей и пронизываемой ритмичными ударами темноте. В то время я мог бы ее назвать предначальной тьмой. Но тогда я не знал этих слов. Собственно, я вообще не знал слов. Слова, употребленные здесь, появились намного позднее, когда, вернувшись в этот мир, я записывал свои воспоминания. Язык, эмоции, способность рассуждать – все это было утрачено, будто меня отбросило далеко назад, к начальной точке зарождения жизни, когда уже появилась примитивная бактерия, неведомым образом захватившая мой мозг и парализовавшая его работу.

 

Сколько я находился в этом мире? Не имею представления. Практически невозможно описать ощущение, которое испытываешь, попав в место, где отсутствует чувство времени. Когда потом я туда попадал, то понимал, что я (каким бы ни было это «я») всегда был и буду там.

Я не возражал против этого. Да и почему бы я стал возражать, если это существование было единственным, какое я знал? Не помня ничего лучшего, я не очень интересовался, где именно пребывал. Припоминаю, я раздумывал, выживу я или нет, но безразличие к исходу только усиливало ощущение собственной неуязвимости. Я не ведал о принципах мира, в котором находился, но не спешил узнать их. Какая разница?

Не могу сказать, когда точно это началось, но в какой-то момент я стал сознавать вокруг себя какие-то предметы. Они походили одновременно на корни растений и на кровеносные сосуды в невероятно громадной грязной утробе. Светясь мутным красным светом, они тянулись откуда-то далеко сверху куда-то далеко вниз. Теперь я могу сравнить это с тем, как если бы крот или дождевой червь, находясь глубоко под землей, каким-то образом мог видеть вокруг себя переплетенные корни трав и деревьев.

Вот почему, вспоминая это место позднее, я решил назвать его Среда обитания, какой ее видит Червяк (или, коротко, Страна Червяка). Довольно долго я предполагал, что образ этого места мог быть навеян каким-то воспоминанием о состоянии моего мозга, только что подвергшегося атаке опасной и агрессивной бактерии.

Но чем больше я думал над этим объяснением (напоминаю, что это было гораздо позднее), тем меньше видел в нем смысл. Потому что – как же трудно все это описать, если вы сами не бывали в этом месте! – когда я там находился, мое сознание не было затуманено или искажено. Оно было просто… ограничено. Там я не был человеком. Но не был и животным. Я был существом более ранним и примитивным, чем животное или человек. Я был просто одинокой искрой сознания в безвременном красно-коричневом пространстве.

Чем дольше я там оставался, тем мне становилось неуютнее. Сначала я так глубоко погрузился в эту зримую тьму, что не ощущал разницы между мной и этой одновременно и мерзкой и знакомой материей, окружающей меня. Но постепенно ощущение глубокого, безвременного и беспредельного погружения уступило место новому чувству: что на самом деле я вовсе не являюсь частью этого подземного мира, а просто каким-то образом попал в него.

Из этой мерзости всплывали, как пузыри, морды страшных животных, издавали вой и визг, потом пропадали. Я слышал прерывистое глухое рычание. Иногда это рычание переходило в смутные ритмичные напевы, одновременно пугающие и странно знакомые – будто в какой-то момент я сам знал и напевал их.

Поскольку я не помнил своего предыдущего существования, мое пребывание в этой стране казалось бесконечным. Сколько времени я там провел? Месяцы? Годы? Вечность? Так или иначе, наконец, наступил момент, когда мою прежнюю равнодушную беззаботность целиком смел леденящий ужас. Чем отчетливее я чувствовал себя собой – как нечто обособленное от окружающих меня холода, сырости и мрака, – тем отвратительнее и страшнее казались мне звериные морды, всплывающие из этого мрака. Приглушенный расстоянием равномерный стук становился все резче и громче, напоминая трудовой ритм некоей армии подземных троллей-рабочих, выполняющих бесконечную, невыносимо монотонную работу. Движение вокруг меня стало более заметным и ощутимым, как если бы змеи или другие червеобразные создания плотной группой пробирались мимо, иногда касаясь меня гладкой кожей или подобием ежовых колючек.

Затем я почувствовал зловоние, в котором смешались запахи испражнений, крови и рвоты. Иными словами, запах биологического происхождения, но мертвого, а не живого существа. По мере того как мое сознание все более обострялось, мной все больше овладевал страх, панический ужас. Я не знал, кто или что я, но это место было мне мерзко и чуждо. Необходимо было выбраться оттуда.

Но куда?

Не успел я задаться этим вопросом, как сверху из мрака появилось нечто новое: оно не было ни холодным, ни мертвым, ни темным, а являло собой полную противоположность всех этих качеств. Даже если бы я потратил на это весь остаток моих дней, я не смог бы воздать должное той сущности, что сейчас приближалась ко мне, и хотя бы отчасти описать, какой она была прекрасной.

Но я продолжаю свои попытки.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»