Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец

Текст
Из серии: Разведкорпус
1
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец
Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец
− 20%
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 1168  934,40 
Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец
Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец
Аудиокнига
Читает Вероника Райциз
619 
Подробнее
Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

“Лудильщик, портной, военный, моряк…

Кем будет суженый мой?”

Традиционная считалка и гадание для девушек, желающих узнать свое будущее.

© 2020 by Ben Macintyre Books Ltd.

© П. Жерновская, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®



Введение

Если бы вы оказались в 1945 году в живописной английской деревушке Грейт-Роллрайт, вы бы, вероятно, обратили внимание на стройную, на удивление элегантную брюнетку, которая появляется из дверей каменного фермерского дома под названием “Сосны” и садится на велосипед. У нее было трое детей и муж Лен, работавший на алюминиевом заводе неподалеку. Сама она была приветлива, но сдержанна и говорила по-английски с легким иностранным акцентом. Она пекла превосходные торты. Ее соседям в Котсуолде мало что было о ней известно.

Соседи не знали, что женщина, которую они называли миссис Бертон, на самом деле была полковником РККА Урсулой Кучински, убежденной коммунисткой, заслуженным офицером советской военной разведки и невероятно опытной разведчицей, участвовавшей в шпионских операциях в Китае, Польше и Швейцарии, прежде чем прибыть по указанию Москвы в Британию. Они не знали, что все трое ее детей от разных отцов, как и того, что Лен Бертон тоже был тайным агентом. Они не догадывались, что она немецкая еврейка, яростная противница нацизма и что во время Второй мировой войны она шпионила против фашистов, а теперь, когда началась новая, холодная война, шпионила за Британией и Америкой. Они не знали, что в стоявшей за “Соснами” уборной миссис Бертон (чью фамилию следовало писать не Burton, а Beurton) соорудила мощный радиопередатчик, настроенный на штаб-квартиру советской разведки в Москве. Деревенские жители Грейт-Роллрайта понятия не имели, что во время своей последней военной миссии миссис Бертон внедрила шпионов-коммунистов в сверхсекретную операцию США, десантировавшую агентов-антинацистов в гибнущий Третий рейх. Считалось, что эти “хорошие немцы” шпионят на Америку, а на самом деле они работали на полковника Кучински из Грейт-Роллрайта.

Но самой важной подпольной работе миссис Бертон суждено было изменить будущее всего мира: она помогала Советскому Союзу создать собственную атомную бомбу.

В течение многих лет Урсула руководила агентурой, состоявшей из шпионов-коммунистов, внедренных в сердце британской атомной программы, и передавала в Москву информацию, которая позволит в результате советским ученым создать собственное ядерное оружие. Урсула полноценно участвовала в деревенской жизни; ее сконам завидовал весь Грейт-Роллрайт. Но в своей параллельной, тайной жизни она способствовала сохранению баланса сил между Востоком и Западом, и, как она считала, помогала предотвратить ядерную войну, похищая научные данные об атомном оружии у одной стороны и предоставляя их другой. Седлая велосипед и вооружившись карточкой на продукты и авоськами, миссис Бертон отправлялась добывать смертоносные секреты.

Урсула Кучински-Бертон была одновременно матерью, домохозяйкой, писательницей, опытным радиотехником, куратором, курьером, диверсанткой, подрывницей, бойцом холодной войны и тайным агентом. Она работала под кодовым именем Соня. Вот ее история.

Глава 1. Ураган

Первого мая 1924 года берлинский полицейский ударил резиновой дубинкой по спине шестнадцатилетнюю девушку и тем самым помог ей встать на путь революции.

Тысячи берлинцев в течении нескольких часов шествовали по улицам города на ежегодном чествовании рабочего класса. В числе демонстрантов было множество коммунистов и большая колонна молодежи. Украсив одежду красными гвоздиками, они несли плакаты, гласившие: “Руки прочь от Советской России”, и распевали коммунистические песни: “Мы кузнецы, и дух наш молод, / Куем мы к счастию ключи!” Политические демонстрации были под запретом, вдоль улиц выстроилась полиция, хмуро наблюдавшая за происходящим. На углу улицы поглумиться над шествием собралась горстка фашистов-коричневорубашечников. Начались потасовки. В воздух взмыла бутылка. Коммунисты запели громче.

Во главе молодежной колонны коммунистов шествовала субтильная девушка в рабочей кепке, неполных семнадцати лет. Это была первая уличная демонстрация Урсулы Кучински: ее глаза горели от воодушевления, когда она размахивала своим плакатом, горланя гимн Auf, auf, zum Kampf, “Вставай, вставай на борьбу”. Ее прозвали Ураган, и, вышагивая и распевая, Урсула пританцовывала от захлестнувшей ее радости.

Полиция пошла в наступление, когда шествие сворачивало на Миттельштрассе. Урсула вспоминала “визг тормозов, заглушивший пение, вопли, полицейские свистки и возмущенные выкрики. Молодых людей валили на землю и волокли в грузовики”. Посреди этой суматохи Урсулу повалили навзничь на мостовую. Подняв голову, она увидела возвышавшегося над ней дюжего полицейского. На зеленой униформе под мышками проступали пятна пота. Ухмыльнувшись, он замахнулся дубинкой и со всей силы нанес девушке удар по пояснице.

Первым делом ее охватила ярость – и лишь потом ее пронзила самая острая боль, которую ей довелось испытать в своей жизни. “Мне было так больно, что я не могла нормально дышать”. Ее друг, молодой коммунист Габо Левин, оттащил ее в подъезд дома. “Все хорошо, Ураган, – говорил он, потирая ей спину в том месте, куда пришелся удар. – Это пройдет”. Группа Урсулы уже давно разбежалась. Кого-то задержали. Но по широкой улице приближались еще несколько тысяч демонстрантов. Габо помог Урсуле подняться и отдал ей один из упавших плакатов. “Я продолжила шествие, – писала она потом, – еще не догадываясь, что это решение предопределило мою судьбу”.

Мать Урсулы была в ярости, когда дочь вернулась домой в тот вечер в разорванной одежде и с иссиня-черным кровоподтеком на спине.

Берта Кучински потребовала от нее ответа, чем та занималась, “слоняясь по улицам под руку с кодлой горланящих во весь голос пьяных подростков”.

“Мы не пили и не горланили”, – возражала Урсула.

“Что это за подростки? – спрашивала Берта. – Чего ты добиваешься, проводя время с людьми такого сорта?”

“«Люди такого сорта» – это местное отделение молодых коммунистов. И я тоже являюсь его членом”.

Берта отправила Урсулу прямиком в кабинет отца.

“Я уважаю право любого человека на свое мнение, – сказал дочери Роберт Кучински. – Но семнадцатилетняя девушка еще слишком юна, чтобы вступать в политические объединения. Поэтому я настоятельно прошу тебя сдать членский билет и на несколько лет отложить свое решение”.

У Урсулы уже был наготове ответ. “Если семнадцатилетних можно брать на работу и эксплуатировать, значит, им можно и бороться против эксплуатации… и именно поэтому я должна стать коммунисткой”.

Роберт Кучински и сам сочувствовал коммунистам, и запал дочери скорее вызывал у него восхищение, но сулил множество проблем. Чета Кучински, быть может, и поддерживала борьбу рабочего класса, но это не означало, что они готовы были принять дружбу дочери с его представителями.

Этот политический радикализм – очередное поветрие, сказал Роберт Урсуле. “Через пять лет вся эта затея будет вызывать у тебя смех”.

Урсула парировала: “Через пять лет я стану еще более убежденной коммунисткой”.


Семья Кучински была богата, влиятельна, самодостаточна и, как любая другая еврейская семья в Берлине, даже не догадывалась, что через несколько лет их мир будет уничтожен войной, революцией и систематическим геноцидом. В 1924 году в Берлине проживали 160 тысяч евреев, около трети еврейского населения всей Германии.

Роберт Рене Кучински был выдающимся специалистом по демографической статистике, первым, кто использовал числовые данные при анализе социальной политики. Его метод вычисления популяционной статистики – “коэффициент Кучинского” – применяется по сей день. От своего отца, успешного банкира, председателя правления Берлинской фондовой биржи, Роберт унаследовал страсть к книгам и деньги, позволявшие предаваться этому увлечению. Мягкий человек, дотошный ученый, гордый потомок “шести поколений интеллектуалов”, Кучински владел крупнейшей частной библиотекой в Германии.

В 1903 году Роберт женился на Берте Граденвиц, представительнице немецко-еврейской интеллигенции, дочери предпринимателя, занимавшегося строительством жилых домов. Умная, склонная к праздности Берта была художницей. Первые воспоминания Урсулы о матери состояли из цветов и фактур: “Все мерцало коричневым и золотым. Бархат, ее волосы, ее глаза”. Берта была посредственным живописцем, но ей об этом никто не говорил, и она продолжала малевать в свое удовольствие, была самозабвенно предана мужу, а утомительные повседневные заботы о детях перекладывала на прислугу. Космополитичные, светские Кучински считали себя в первую очередь немцами, отодвигая свое еврейство далеко на второй план. Дома они часто разговаривали по-английски и по-французски.

Кучински знали всех видных представителей интеллектуальных кругов левого толка: марксистского лидера Карла Либкнехта, художников Кете Кольвиц и Макса Либермана, немецкого промышленника и будущего министра иностранных дел Вальтера Ратенау. Одним из ближайших друзей Роберта был Альберт Эйнштейн. За ужином у Кучински часто собиралась компания художников, писателей, политиков и интеллектуалов – и евреев, и гоев. Позиция Роберта в озадачивающем политическом калейдоскопе Германии была одновременно неоднозначна и переменчива. Диапазон его взглядов простирался от левоцентризма до леворадикализма, но Роберт был, как он сам полагал, человеком слишком возвышенным, чтобы ограничивать себя партийными ярлыками. Как язвительно замечал Ратенау, “[Роберт] Кучински всегда образует партию из одного человека, а потом выбирает ее левое крыло”. В течение шестнадцати лет он занимал пост директора статистического бюро в Шёнеберге, пригороде Берлина: эта непыльная должность оставляла много времени для научных трудов, написания статей для газет с левым уклоном и участия в прогрессивных общественных кампаниях; он выступал, в частности, за улучшение жизненных условий в берлинских трущобах (где, вероятно, ни разу и не бывал).

 

Урсула Мария была вторым ребенком из шестерых детей Роберта и Берты. Их первенец Юрген родился тремя годами ранее, в 1904 году, и был единственным мальчиком в семье. Вслед за Урсулой на свет появились еще четыре сестры: Бригитта (1910), Барбара (1913), Сабина (1919) и Рената (1923). Из сестер Урсуле ближе всех была Бригитта – и по возрасту, и по политическим взглядам. Без всякого сомнения, приоритет в семье отдавался мальчику: Юрген был развит не по годам, умен, категоричен, донельзя избалован и на сестер неизменно смотрел свысока. Он был наперсником Урсулы и ее негласным соперником. Отзываясь о нем как о “лучшем и умнейшем человеке из всех своих знакомых”, она в равной степени обожала Юргена и возмущалась им.

В 1913 году, накануне Первой мировой войны, семья Кучински перебралась в большую виллу на берегу озера Шлахтензее, в престижном пригороде Берлина Целендорфе у Грюневальдского леса. Дом, сохранившийся до сих пор, был построен на землях, унаследованных отцом Берты. На пологом берегу раскинулись просторные владения – с оранжереей, парком и курятником. Специально для библиотеки Роберта была сделана пристройка. По хозяйству помогали кухарка, садовник, две горничные и, главное, няня.

Ольга Мут, или Олло, была не просто членом семьи. Она была ее краеугольным камнем, основой стабильности, унылой рутины – и источником безграничной любви. Дочь матроса, служившего во флоте кайзера, уже в шесть лет Олло осиротела и воспитывалась в прусском сиротском приюте для детей военных; заведение, где царила неописуемая жестокость, оставило неизгладимый шрам в ее душе, научив состраданию и приучив к жесткой дисциплине. В 1911 году, когда энергичная, острая на язык Олло поступила няней к семейству Кучински, ей было тридцать.

Олло понимала детей куда лучше Берты и мастерски научилась ей об этом напоминать: няня вела против фрау Кучински тихую войну, периодически вызывавшую бурные скандалы, после которых она, как правило, уходила, хлопнув дверью, но неизменно возвращалась. Любимицей Олло была Урсула. Девочка боялась темноты и, пока внизу проходили званые ужины, засыпала под тихие нянины колыбельные. Годы спустя Урсула поняла, что любовь Олло отчасти была продиктована их “единодушием против матери в обстановке безмолвного ревнивого соперничества”.

Урсула была нескладным ребенком с копной жестких темных волос, доводившим мать до изнеможения своей любознательностью и непоседливостью. “Непослушные, как конский волос”, – бормотала Олло, беспощадно расчесывая девочку. Детство Урсулы было настоящей идиллией: купание в озере, поиск птичьих яиц, игра в прятки среди рябиновых деревьев. Часть лета она каждый год гостила на даче у своей тети Алисы, сестры Роберта, на балтийском побережье, в Аренсхопе.

Урсуле было семь лет, когда разразилась Первая мировая война. “Сегодня между нами нет никаких различий, сегодня все мы – немцы, защищающие свою отчизну”, – объявил директор ее школы. Роберт записался в прусскую гвардию, но в свои тридцать семь лет он был слишком стар для строевой службы и всю войну подсчитывал нормы потребления продуктов в Германии. Как и многие евреи, муж Алисы Георг Дорпален храбро сражался на Западном фронте, был ранен и награжден Железным крестом. Состояние Кучински отчасти уберегло их от самой страшной нужды военного времени, но продуктов не хватало, и Урсулу отправили на балтийское побережье, в лагерь для голодающих детей. С собой Олло положила ей мешок шоколадных трюфелей из картошки, какао и сахарина – и стопку книг. Урсула вернулась заядлым читателем, набрав несколько фунтов благодаря диете из пельменей и чернослива, когда война уже закончилась. “Убери локти со стола, – выговаривала ей мать. – Не хлюпай”. Урсула выбегала из столовой, хлопнув дверью.

Поражение и позор Германии ознаменовали начало конца безмятежного существования семьи Кучински. Страну захлестнули встречные потоки политического насилия. Волна беспорядков повлекла за собой отречение кайзера; восстание левых было жестоко подавлено оставшимися силами императорской армии и правым ополчением, фрайкорами. 1 января 1919 года Роза Люксембург и Карл Либкнехт основали Коммунистическую партию Германии (Kommunistische Partei Deutschlands), или КПГ, – через несколько дней они были похищены и убиты. Так в Веймарской республике началась эра культурного расцвета, гедонизма, массовой безработицы, экономической нестабильности и бурного политического конфликта, разгоравшегося по мере все более ожесточенных столкновений между крайне правыми и левыми радикалами. В политических взглядах Роберта Кучински произошел серьезный сдвиг в левом направлении. “Советский Союз – это и есть будущее”, – заявлял он после 1922 года. Так и не вступив в КПГ, Роберт заявлял, что коммунистическая партия – “наименее невыносимый” из имеющихся вариантов. В своих статьях он выступал за радикальное перераспределение богатства в Германии. Его предложения не прошли мимо внимания националистов правого крыла и антисемитов. “Он не просто против нас, – мрачно отмечал один немецкий промышленник. – Он уже потерял всякий стыд”.

Четырнадцать лет смуты, отделяющие свержение кайзера от прихода Гитлера к власти, расценивают как период нараставшей угрозы, обусловивший дальнейшую катастрофу. Но молодость и идеализм в те годы пьянили и будоражили, пока мир сходил с ума. Военные долги, репарации и неумелое распоряжение финансами вызвали гиперинфляцию. Деньги едва стоили бумаги, на которой были напечатаны. Пока одни умирали от голода, другие бросались в безумные траты: хранить деньги, которые вот-вот обесценятся, было бессмысленно. На глазах разворачивались сюрреалистические сцены: цены росли так быстро, что официанты в ресторанах каждые полчаса забирались на столы, чтобы объявить новые цены в меню; буханка хлеба, в 1922 году стоившая 160 марок, к концу 1923 года подорожала до 200 000 000 марок. Урсула писала: “Женщины стоят у ворот фабрики, чтобы забрать конверты с зарплатой своих мужей. Каждую неделю им вручают пачки банкнот в миллиард марок. Получив деньги, они несутся в магазины, потому что через два часа маргарин может подорожать вдвое”. Однажды днем в парке она увидела мужчину, ветерана войны, с культей, он лежал под скамейкой, прижимая к груди сумку с жалкими пожитками. Он был мертв. “Почему в мире творится такой ужас?” – недоумевала она.

Пока в Шлахтензее по-прежнему велись интеллектуальные разговоры в изящных интерьерах, миллионы людей примыкали к радикальным политическим движениям. В 1922 году министр иностранных дел Вальтер Ратенау был убит ультранационалистами после подписания соглашения с Советским Союзом. Каждый день Урсула своими глазами видела резкий контраст между городской беднотой и зажиточной буржуазией, к которой принадлежала и она сама. Она поглощала труды Ленина и Розы Люксембург, радикальные романы Джека Лондона и Максима Горького. Она хотела поступить в университет, следуя по стопам брата.

Юрген уже стал восходящей звездой левых академических кругов. После изучения философии, политэкономии и статистики в университетах Берлина, Эрлангена и Гейдельберга он получил докторскую степень по экономике, а вслед за тем в 1926 году отправился в США, поступив в аспирантуру Брукингского института в Вашингтоне. Там он познакомился с коллегой-экономисткой Маргаритой Штайнфельд и через два года на ней женился.

Берта была непреклонна: ее своенравная дочь обойдется без дальнейшего образования; ей нужно освоить какое-нибудь женское ремесло, а потом выйти замуж. В 1923 году в возрасте шестнадцати лет Урсула поступила в торговую школу, чтобы научиться печатать и стенографировать.

По ночам она писала стихи, рассказы, истории, полные романтики и приключений. Лишенная возможности получить академическое образование, она выливала энергию в собственный воображаемый мир. В ее детских сочинениях проступала жажда острых впечатлений, театральность, тяга к абсурду. Урсула всегда была главной героиней своих рассказов и писала о себе в третьем лице – о молодой женщине, целеустремленно совершающей великие подвиги и готовой идти на риск. Одна из ее героинь “превозмогла прежнюю детскую физическую слабость, окрепла и обрела силу”. Младшие сестры называли ее Сказочный Ураган. В дневник выливались не только обычные подростковые мрачные переживания, но и неукротимый оптимизм. “Я в дурном настроении, – писала она. – Я ворчу и огрызаюсь, сорвиголова, полукровка с черной гривой, еврейским носом и неуклюжими конечностями, недовольная и угрюмая… но вот голубое небо, пригревает солнце, капли росы на елках, волнение в воздухе, – и сразу хочется вырваться прочь, прыгать, бегать и любить”.

В тот год, когда Урсула официально закончила свое образование, Гитлер организовал в Мюнхене пивной путч – провалившуюся попытку coup d'état[1], после которой имя будущего фюрера стало известно в каждом доме, а сам он оказался в тюрьме, где надиктовывал Mein Kampf, нацистскую библию ненависти.

Урсулу, впитавшую политические убеждения отца, потрясенную происходившей на ее глазах деградацией, ужасал фашизм, и завораживали носившиеся в воздухе идеи социального равенства, классовой войны и революции. Ее неумолимо влекло к коммунизму. “В Германии грядет своя социалистическая революция, – заявляла она. – Благодаря коммунизму люди станут лучше и счастливее”. Большевистская революция доказала, что старый порядок прогнил и был обречен. Фашизм должен был потерпеть поражение. В 1924 году Урсула вступила в Kommunistischer Jugendverband Deutschlands, Коммунистический союз молодежи Германии, примкнув к идеологии, которой останется верна всю жизнь. Ей было шестнадцать лет. Как и другие коммунисты родом из зажиточных семей, Урсула не афишировала свое привилегированное происхождение. “Мы жили намного скромнее, чем можно было себе представить, – подчеркивала она. – Один наш прадедушка торговал в Галиции шнурками для ботинок с тележки”.

Молодые коммунисты – единомышленники Урсулы – из разных уголков, классов и общин Берлина стремились свергнуть иго капитализма и создать новое общество. Эта дурманящая атмосфера была питательной средой для дружбы. Габриэль “Габо” Левин, юноша из среднего класса, жил на окраине Берлина. Хайнц Альтман был симпатичным подмастерьем, чьи напутствия послужили для Урсулы “окончательным стимулом” вступить в партию. Это были молодые бойцы немецкого коммунистического движения, и Урсула была счастлива вступить в их ряды. После первомайской демонстрации 1924 года жажда риска не покидала ее до конца жизни. Кровоподтеки от ударов полицейской дубинки со временем зажили, но гнев Урсулы остался с ней навсегда.

По выходным члены Коммунистического союза молодежи разъезжали по селам, рассказывая о марксизме-ленинизме немецким крестьянам, которые, бывало, в ответ натравливали на юных проповедников своих собак. Однажды вечером в Лёвенберге, на севере Берлина, один сердобольный фермер пустил их компанию заночевать у него на сеновале. “В тот вечер мы особенно веселились, – писала Урсула. – Едва мы легли, кто-то стал фантазировать, как здесь будет через двадцать лет. Лёвенберг в 1944 году! Уже давно наступил коммунизм. Мы долго спорили, упразднят ли к тому времени деньги. Мы, к сожалению, тогда совсем состаримся – нам будет уже за тридцать!” Засыпая, они грезили о революции.

Урсула была прирожденным миссионером. Она никогда не читала нотаций, но любила обращать людей в свою веру и атаковала неверующих до тех пор, пока их мировоззрение не совпадало с ее собственным. Первым делом она принялась за свою няню. “Я старалась ей все объяснить. Она считала, что я говорю дельные вещи”, – заявляла Урсула. Ни капельки не заинтересовавшись, Ольга Мут тем не менее вселила в девушку уверенность, что внимательно ее слушала.

Родителям Урсулы не нравилось, что их дочь попадает под полицейские дубинки и проводит ночи на сеновалах в компании юных коммунистов. Заметив, что “единственной интересовавшей ее областью было чтение”, Роберт договорился, чтобы ее взяли ученицей в книжный магазин Р. Л. Прагера на Миттельштрассе, торговавший юридической и политической литературой. Берта принесла ей пару туфель на каблуке, темносинее платье с белым воротничком, перчатки и коричневую сумочку из крокодиловой кожи. Перед первым выходом на работу Урсула подверглась тщательному осмотру матери и няни.

 

“Ничего спереди, ничего сзади, – сказала Олло. – До сих пор как мальчишка”.

“Зато ножки точеные, – отметила Берта. – Но чтобы их заметили, нужно ступать маленькими шажками”.

Олло согласилась: “Нашей Урсель никогда не стать леди”.

Как и все, что говорила Ольга Мут, это было сурово, но справедливо. Урсула с ее длинным носом, копной волос и прямолинейностью была бесконечно далека от образцов женственности. “Я никогда в жизни не превращусь в прекрасного лебедя, – писала она в своем дневнике. – Не могут же мой нос, уши и рот внезапно взять и уменьшиться!” Но даже в отрочестве от нее исходило мощное сексуальное притяжение, перед которым многие не могли устоять. Она хихикала, замечая, как чинивший крышу Дрезденского банка кровельщик присвистывал ей вслед, когда она ехала на работу на велосипеде: “Раскрыв объятия, он посылает мне воздушный поцелуй”. С ее яркими глазами, изящной фигурой и заразительным смехом она никогда не скучала без партнера на молодежных вечеринках в Целендорфе. На одной из них она была в “коротеньких красных шортах и облегающей блузке с накрахмаленным воротничком” и танцевала до полседьмого утра. “Говорят, я перецеловала двадцать юношей, – рассказывала она брату. – Вряд ли, максимум девятнадцать”.

Работать у Прагера было скучно и утомительно. Управляющий был тиран: заядлый курильщик с крупным, лысым и слегка заостряющимся черепом, он с упоением выдумывал новые унижения и бессмысленные задания для своих подчиненных. Урсула окрестила его Луковицей и провозгласила капиталистическим эксплуататором. На работе она “вытряхивала пыльную тряпку и торчала в пещерах без окон”. Читать на службе ей не дозволялось. “Есть же другие профессии, – размышляла она. – Вот дровосек, например. Могу я стать девушкой-дровосеком?” Из-за бешеной инфляции ее и без того маленькая зарплата вовсе обесценивалась. О своем отрочестве в Веймарской республике она вспоминала сквозь призму политических образов: “Богатство узких привилегированных кругов и бедность большинства, когда на перекрестках попрошайничают безработные”. Она твердо решила изменить мир. Целеустремленности и уверенности в себе Урсуле было не занимать: она превзойдет отца и добьется радикальных перемен в обществе, а в материнстве превзойдет Берту. Эти амбиции порой будут идти вразрез друг с другом.

Роберт и Берта Кучински оставили попытки обуздать политические устремления дочери. В 1926 году Роберт одновременно с Юргеном занял временную должность в Брукингском институте в Бостоне, где занялся исследованиями в области американской финансовой и демографической статистики. Они с Бертой периодически приезжали в Америку в течение следующих нескольких лет, оставляя дом на Урсулу и Ольгу Мут и укрепляя тем самым их взаимную привязанность. “Наша Олло, которой так и не довелось никого полюбить. Олло, истеричное, невзрачное маленькое создание, вечно недовольное, чья жизнь целиком сосредоточилась вокруг нас, Олло готова ради нас пройти сквозь огонь и воду, она все делает ради нас, посвятила нам жизнь и ничего больше в мире, кроме нас шестерых, не знает”. Родители часто подолгу отсутствовали, и в письмах Урсулы к ним чувствуется едкое недовольство: “Дорогая мамочка, надеюсь, твоему материнскому сердцу будут интересны наши повседневные мелочи”. В другом письме было напутствие: “Мы единодушно надеемся, что мамочка вскоре оставит прекрасную затею давать дельные советы по ведению домашнего хозяйства и указания о том, как готовить капусту, наводить порядок в доме и тому подобные”.

Пока Урсула целыми днями протирала книги от пыли, ее брат их писал. В 1926 году двадцатидвухлетний Юрген Кучински опубликовал “Возвращение к Марксу” (Zurück zu Marx), первый гром в лавине публикаций, которой он разразится в последующие десятилетия. Юрген, самозабвенно увлекавшийся собственными речами, еще больше любил скрип своего пера. Он оставил невообразимое прижизненное наследие: не менее четырех тысяч опубликованных трудов, в том числе массу статей в прессе, памфлетов, речей, эссе о политике, экономике, статистике и даже кулинарии. Юрген был бы неплохим автором, если бы мог держать себя в узде. Со временем его стиль утратил былую яркость, но он просто не мог взять себя в руки и кратко изложить то, о чем можно было поведать многословно. Его исследование условий труда вылилось в сорок томов. По сравнению с другими трудами “Возвращение к Марксу” было скромной работой на 500 страниц. Сестре он с характерным пафосом сообщил, что “надеется, рабочие с удовольствием прочтут ее”. Урсула предложила ряд редакторских правок: “Пиши проще, короткими фразами. Нужно стремиться к простоте изложения, чтобы понять могли все. Порой текст лишь усложняется, когда ради большей убедительности в двух-трех разных местах повторяется одно и то же, а меняется при этом лишь форма и строение предложений”. Этим превосходным советом Юрген пренебрег.

Дома и на работе Урсула трудилась на износ, а остальное время посвящала революции.

За несколько недель до своего девятнадцатилетия Урсула вступила в КПГ, крупнейшую коммунистическую партию в Европе. При новом руководителе Эрнсте Тельмане партия испытывала все большее влияние ленинизма (а потом и сталинизма), отстаивая демократию, но принимая при этом указания и финансирование непосредственно от Москвы. У КПГ было свое боевое крыло, вовлеченное в нарастающее противостояние с нацистскими штурмовиками. Коммунисты готовились к сражению. Лунными ночами в укромном уголке Грюневальдского леса первые друзья по Коммунистическому союзу молодежи Габо Левин и Хайнц Альтман учили Урсулу стрелять. Поначалу она постоянно промахивалась мимо мишени, пока Габо не заметил, что, целясь, она закрывает не тот глаз. Она оказалась отличным стрелком. Габо дал ей полуавтоматический пистолет Люгера и показал, как его разбирать и чистить. Она спрятала оружие за балкой на чердаке в Шлахтензее, сунув его в разорванную подушку. Когда наступит революция, она будет к ней готова.

Урсула участвовала в антифашистских демонстрациях. “Ужасно занята, – писала она. – Готовлюсь к годовщине революции в России”. В обеденный перерыв она отправлялась в центр Берлина, на окаймленный деревьями бульвар Унтер ден Линден, и читала коммунистическую газету Die Rote Fahne (“Красное знамя”). Бывало, оказавшись среди таксистов и зеленщиков, многие из которых были коммунистами, она заводила с ними оживленные политические дискуссии. В дневнике она писала: “Сколько же людей умирает от голода, сколько просит на улице милостыню…”

Однажды днем Урсула отправилась вместе с группой молодых леваков, членов Социально-демократической партии и КПГ, купаться и загорать у озера недалеко от Берлина. Она потом вспоминала тот день. “Поворачиваюсь – и вижу юношу лет двадцати с небольшим, аккуратного, немного сутулого, с умным, почти красивым лицом. Он смотрит на меня. Глаза большие, темно-карие, еврей”. Молодой человек спросил, можно ли присесть рядом с ней и поболтать. “У меня нет времени, – ответила она. – Мне пора на курсы марксизма для рабочих”. Он проявил настойчивость, полюбопытствовав, не могут ли они увидеться снова. “Я подумаю об этом!” – ответила Урсула и умчалась прочь. Через несколько дней кареглазый молодой человек ждал ее у здания, где проводились курсы марксизма.

Рудольф Гамбургер учился на архитектора в Берлинском техническом университете. Руди был на четыре года старше Урсулы, оказался ее дальним родственником – его мать была троюродной сестрой Берты Кучински – и принадлежал к близкому ей кругу. Гамбургер родился в Ландесхуте, в Нижней Силезии, где его отец Макс владел текстильными мануфактурами, производившими военную форму. Средний из трех сыновей, Руди воспитывался в атмосфере либеральной политики и слегка поистрепавшейся еврейской интеллектуальной культуры. Макс Гамбургер построил жилой дом для своих 850 рабочих. Семья придерживалась прогрессивных, но отнюдь не революционных взглядов. Руди успел стать страстным сторонником модернизма в архитектуре и движения Баухаус. В числе его однокурсников, писал он, был “австрийский аристократ; японец, рисовавший интерьеры в педантично подобранных пастельных тонах; анархист и девушка из Венгрии, твердо убежденная, без всяких на то оснований, в собственной гениальности”. Еще одним современником Руди был Альберт Шпеер, “архитектор Гитлера”, будущий нацистский министр вооружений и боеприпасов.

1Государственный переворот (франц.). (Здесь и далее – прим. перев.)
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»