Темная сторона Хюгге

Текст
7
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Темная сторона Хюгге
Темная сторона Хюгге
− 20%
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 978  782,40 
Темная сторона Хюгге
Темная сторона Хюгге
Аудиокнига
Читает Платон Беседин
529 
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Хелле Хелле

Хелле Хелле родилась в 1965 году, выросла в Родбю (Дания). Закончила Копенгагенский университет (1985–1987) и Литературную школу в Копенгагене (1989–1991). С 1990-го по 1995 год работала на Датском радио. Является лауреатом многих литературных премий, в том числе Датской литературной премии критиков, премии Пера Улова Энквиста, «Золотого лаврового венка», гран-при Датской Академии и медали Хольберга (2019). Рассказы и романы писательницы переведены на 18 языков. В антологию вошли два рассказа из сборника «Останки» (1996).

Два километра

В пятницу ночью мне приходится разбудить Андерса, потому что с улицы доносятся чьи-то рыдания. Громкий и непрерывный плач, больше всего напоминающий звуки, издаваемые лошадью, когда она протяжно ржет, скаля зубы. Мы встаем с постели и подходим к окну; на краю тротуара сидит женщина, лицо запрокинуто к небу, руки распростерты в стороны. Такое ощущение, что у нее не все в порядке с головой, и я говорю об этом Андерсу, который уже натягивает на себя пальто. Она нездорова, говорю я. Кто знает, что в этом состоянии взбредет ей в голову. Андерс отвечает, что, может, все не так и плохо, и выходит на улицу.

Вижу, как он останавливается напротив нее. Она опускает руки, рыдания стихают. Он поднимает ее на ноги, она пытается поцеловать его, и он позволяет ей это сделать. Потом отталкивает ее от себя, и она убегает прочь по нашей улице.

Он возвращается в дом. Это была она, спрашиваю я, и он отвечает, что нет, не она – так, какая-то старуха, он ее никогда раньше не видел.

Мы снова ложимся в постель, на часах без четверти три. Ворочаемся с боку на бок, шумит электрический обогреватель, Андерс встает и выключает его, потом садится на край кровати. Я говорю, что старуха, видимо, обладает недюжинной силой, раз ей удалось заставить его целовать себя. Андерс спрашивает, не хочу ли я выпить с ним пива в гостиной, а то ему никак не уснуть. Я спрашиваю, зачем было ее целовать. Он говорит, что это была несчастная старуха.

Мы сидим в креслах и пьем пиво. Андерс включает телевизор, показывают бокс. Я прошу его выключить: невыносимо смотреть, как они колошматят друг друга, от этого мне еще меньше хочется спать. Он выключает телевизор. Я спрашиваю, как она выглядела, старуха. Он отвечает, что на ней, кажется, было серое платье. Что, ничего не было поверх платья, раз он смог рассмотреть его? Андерс говорит, что на ней не было верхней одежды, у нее, наверное, старческое слабоумие.

Я спрашиваю, каково это – целовать слабоумную старуху, наверное, неприятно. Он говорит, это почти все равно, что поцеловать свою бабушку. Я спрашиваю, чем от нее пахло; Андерс говорит, что он совершенно не обратил на это внимания. К тому же она ведь ушла, так что ему не понятно, почему я никак не могу сменить тему.

Просто странно, говорю я, судя по голосу, она совсем не старая. Слишком высокие ноты брала, когда ревела, да и передышки не делала; у пожилого человека просто воздуха в легких не хватит. Андерс спрашивает, почему бы мне не сесть на велосипед и не догнать ее. Тогда я смогу выяснить, сколько ей лет, поскольку очевидно, что этот вопрос не дает мне покоя.

Я говорю Андерсу, что тогда уж это ему нужно сесть на свой велосипед, доехать до окраины, и там еще потом будет два километра по шоссе. До дома желтого цвета, там он сможет снова поцеловать ее. Охота у него, видимо, еще не пропала, раз уж ему приходит в голову заниматься этим у меня на глазах, только потому, что она уселась, закатила истерику и вообразила себя актрисой на съемках. Так ржут кобылы, как она ревела, говорю я и передразниваю ее. Андерс поднимается и уходит в спальню, появляется оттуда одетым, берет ключи и захлопывает за собой дверь.

На следующий день я просыпаюсь поздно и выхожу в гостиную. Андерс сидит на диване; я спрашиваю, хорошо ли он выспался. Говорит, что совсем не ложился, проехал на велосипеде километров пятьдесят, не меньше, он был просто в бешенстве. Теперь у него болит все тело, он выпил пару таблеток аспирина и ждет, когда они подействуют.

Я спрашиваю, не к ней ли он ездил. Он говорит, что, может быть, не стоит начинать сначала весь этот разговор. Говорит, что проехал пятьдесят километров, потому что был просто в бешенстве. И кстати, он не был у нее уже больше четырех месяцев, мне пора уже это уяснить.

Я трогаю его за локоть. Он говорит, что рассказал мне все как есть, а в остальном – решение по-прежнему за мной. И что я, по крайней мере, должна верить его словам, когда он говорит, что на тротуаре этой ночью сидела и плакала какая-то старуха.

В субботу после обеда я иду пешком по городу, до самой окраины и потом еще два километра по загородному шоссе, пока Андерс наверстывает часы, которые он не доспал. Я обращаю внимание, что она выращивает у себя в садике множество всякой зелени. Говорю ей об этом, когда она открывает дверь.

У вас тут столько всякой зелени, говорю я и показываю на грядки. Она отвечает, что ей нравится приправлять еду. Я спрашиваю, не отрываю ли я ее от еды. Нет, она сейчас вообще-то разговаривает по телефону. Так возвращайтесь в дом и закончите разговор, я подожду в саду, говорю я.

Вижу ее в окне, она и правда болтает по телефону. Кивает и жестикулирует, как будто собеседник ее видит. Время от времени она бросает на меня взгляд в окно. Я отщипываю несколько веточек тимьяна, растираю их в пальцах и вдыхаю запах.

Она выходит из дома и говорит, что, пожалуйста, я могу нарвать себе зелени, сколько нужно, если я зашла к ней за этим. Я говорю, что она очень удачно предложила, потому что у меня как раз с собой ножницы. Срезаю немного базилика и спрашиваю, с кем она говорила. Она говорила с папой, его только что положили в больницу. Спрашиваю, что с ним; что-то с почками, поясняет она. Я спрашиваю, умеет ли она ржать, как кобыла. Как кобыла, повторяет она. Как кобыла, скалящая зубы, говорю я. Ей кажется, что она не умеет. Я прошу ее попытаться. С какой стати ей пытаться, говорит она. Я делаю несколько шагов в ее сторону. Ты должна заржать, как кобыла, говорю я и демонстрирую ей, чего я от нее хочу. Она пятится в дом, издает вялый звук, напоминающий лошадиное ржание, и закрывает за собой дверь.

Вернувшись домой, я вижу, что Андерс сидит в гостиной. Он так и не поспал, мышцы ног ноют и не дают уснуть, аспирин не помогает. Я говорю, выпей бокал красного вина за ужином, вдруг поможет. Я приготовлю пасту с разными травками.

Я нарезаю на кухне зелень, когда он входит и обнимает меня сзади. Говорит, что иногда у него возникает желание взять себя за горло пальцами и сдавить. Таким способом себя не убьешь, говорю я. Хорошо, говорит он, к тому же ему гораздо лучше стоять здесь со мной и чувствовать сквозь блузку мои груди. Я мою петрушку, не отстраняясь. Тут звонит телефон, и он убирает руки.

Я узнаю этот его тон, так он говорит с ней. Отвечает очень коротко, как будто пытается отделаться от собеседника; разговаривай он с кем-то другим, это звучало бы неестественно. Обычно, закончив разговор, он приходит ко мне, обнимает меня сзади и начинает болтать о чем-то будничном, доме или машине, которую надо бы отогнать в ремонт. Но не на этот раз. Закончив разговор, он усаживается перед телевизором и начинает переключать каналы.

Ты сегодня была у нее, говорит он, когда я вхожу в гостиную. Просто в голове не укладывается, что ты действительно была у нее и угрожала ей; это уму непостижимо, что ты вытворяешь.

Я у нее не была, говорю я.

Она позвонила мне и сказала, что ты пару часов назад заявилась к ней в сад с ножницами в руках, говорит он.

Я отвечаю, что она просто больная, здоровому человеку такое в голову не придет. Пока он отдыхал, я пила кофе у своей старой приятельницы, пожалуйста, пусть позвонит и проверит, если хочет. Он спрашивает, какой номер телефона у моей приятельницы, снимает трубку и держит ее в руке; черт бы побрал всех баб, говорит он, вы просто рождаетесь такими. Потом бросает трубку, так и не набрав номер, подходит к окну, упирается ладонями в стекло. Я звоню приятельнице, Андерс хочет тебя кое о чем спросить, говорю я и передаю ему трубку. Как поживаешь, говорит Андерс в трубку, как поживаешь, что поделываешь. Длительная пауза. Да это у нее такие дурацкие шутки, говорит он и вешает трубку.

Андерс ложится спать, не поужинав. Говорит, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько разбитым. Я говорю, что ему просто надо заканчивать колесить на велосипеде по ночам по пятьдесят километров, когда есть кровать, которая ждет его, и не только в этом доме.

Я съедаю почти все макароны и включаю какой-то детектив по телику. Потом смотрю новости и спорт и заодно приканчиваю бутылку красного вина. Когда я ложусь, Андерс все еще не спит.

Чего не спишь, говорю я.

Он встает и включает свет. Говорит, что это правда была не она, та женщина на тротуаре прошлой ночью. Она бы никогда такого не сделала, говорит он. А ты бы никогда не стал ее целовать, отвечаю я, а я в жизни не стала бы угрожать ей. Да, говорит он. Конечно, ты бы не стала. Да, говорю я. И моментально засыпаю.

Однажды весной

Однажды весной – я как раз писала магистерскую работу – у меня вошло в привычку каждый день после обеда прогуливаться пешком в порт. Я привычно садилась на какую-нибудь скамейку и курила, рассматривая владельцев яхт и катеров, которые швартовались, сходили на берег и шли закупаться провизией в магазин у причала. В погожие дни я снимала верхнюю одежду, подставляя солнцу руки. Но чаще всего было пасмурно, во всяком случае, такой мне запомнилась погода.

Однажды, незадолго до того, как я перестала туда приходить, рядом со мной села женщина. Полагаю, обычная туристка; во всяком случае, прежде я никогда ее не видела. Она наклонилась ко мне и попросила прикурить, я протянула ей коробок спичек, она не стала его возвращать.

Мы сидели, курили и смотрели на гавань. Семейная пара со своим отпрыском готовилась кормить чаек, но мальчик вцепился в хлеб мертвой хваткой, чайки кружили над самой его головой. Тогда папа завел сыну руки за спину, а мама выкрутила хлеб из его пальцев и кинула в воду. Мальчик бросился на землю, родители пытались его уговаривать. Он лежал не шелохнувшись. Тогда они понемногу пошли, не оглядываясь в его сторону. Малыш по-прежнему неподвижно лежал ничком, уткнувшись лицом в землю.

 

Когда его родители отошли на порядочное расстояние и были уже на другой стороне канала, сидевшая рядом со мной женщина нарушила молчание.

– Я вот думаю: когда мальчику станет страшно и он побежит догонять маму с папой? – сказала она.

– Я тоже об этом думаю, – сказала я.

– Похоже, что я успею выкурить еще одну сигарету, прежде чем это произойдет, – предположила она.

Я тоже достала пачку и попросила спички; она зажгла мне одну и убрала коробок обратно в карман.

– На самом деле, они уже далеко ушли, – сказала она. – Наверное, у них такой способ его воспитывать.

– Каждый сам решает, как воспитывать, – сказала я.

– Это да. И все же мне хочется помочь ему найти маму с папой, когда он поднимется.

Родители мальчика как раз исчезли из вида, скрывшись за какими-то служебными постройками. Мальчик по-прежнему лежал, не шелохнувшись.

– А вдруг с ним что-то случилось, – сказала моя соседка. – Он же не двигается.

– Они, наверное, знают своего сына, – сказала я. – Наверняка, он не впервые откалывает этот номер.

– А я вот сижу, курю, – сказала женщина.

– Ну да, это плохо, – сказала я.

– Хочу вам кое-что рассказать, – сказала женщина. – Сегодня уже можно утверждать, что все обошлось, потому что моя дочь выросла хорошим и счастливым человеком. Но когда ей еще не было двух месяцев, она пролежала одна в своей кроватке трое суток. Я боялась уронить себя в глазах других людей, из-за этого она столько пробыла одна. Она могла умереть. Маленькие дети не могут долго без жидкости.

– Что случилось? – спросила я.

– Сказать по правде, меня после ее рождения страшно потянуло на курево, наверняка, из-за гормонов, в общем, я в основном была занята тем, что сидела и курила – с того самого дня, как меня выписали из роддома. Каждый раз, как дочка засыпала, я доставала из пачки сигарету. Я подолгу укачивала ее в люльке-переноске, а когда она засыпала, я относила ее в спальню и закрывала дверь. Потом садилась в гостиной и смолила одну сигаретой за другой. Не знаю, о чем я думала. Наверняка о будущем и о своем материальном положении. Я жила одна и почти не видела людей, не считая моей малышки, конечно, но она же была еще совсем кроха. Почти все время спала. Маленьким детям необходимо много спать. Сама я не могла уснуть, только сидела и курила, прерываясь каждые четыре часа, когда дочка просыпалась. Тогда я тушила сигарету и подогревала ей бутылочку. Кормить ее грудью я, к сожалению, не могла, молоко у меня было никудышное. Темное и слишком жидкое, и быстро переставало идти. Но говорят же, что дети, выросшие на искусственном вскармливании, не менее крепкие и здоровые, чем остальные, и моя девочка никогда потом не болела ничем серьезным. И моя грудь, к счастью, не слишком распухла за те три дня, что меня не было. Зато нога распухла.

– Что случилось с вашей ногой? – спросила я.

– Причину так толком и не установили. Не было ни перелома, ничего такого. Хотя я думала, что сломала ее, когда лежала посреди улицы и кричала. Я вышла за сигаретами. Обычно они лежали у меня дома целыми блоками, поскольку я прекрасно знала, что не могу в любой момент, когда захочется, выскочить купить пачку. Нужно же было заниматься дочкой. Но в один из дней после обеда от моих запасов не осталось ни сигаретки, я бродила кругами, не находя себе места, поглощала шоколад, смотрела телевизор. Ничто не помогало. Хотелось курить, и мне пришлось выйти за сигаретами.

Меня сбила машина зеленого цвета, я отчетливо это помню. Уж очень она была зеленая. Я лежала на проезжей части. Крови не было, ничего такого, но «Скорая» приехала. И меня забрали в больницу.

– И вы никому не сказали, что у вас дома дочка?

– Именно. Я этого не сделала. Я бы, наверное, призналась, если бы меня предупредили, что продержат в больнице три дня. Мне сразу же сделали рентген, выяснили, что все кости целы, поэтому я рассчитывала, что меня сразу же отпустят. Но мне выдали больничную одежду и уложили на койку, хотели провести обследование. Нога чудовищно распухла, но я солгала, сказав, что боли совсем не чувствую. Мне хотелось вернуться домой как можно скорее.

– Почему же вы там не рассказали никому про дочку?

– Мне было неловко. Честно скажу, ужасно неловко. Казалось стыдным признаться, что оставила ее одну в квартире. Я должна была заранее подумать, что существует определенный риск, если ты переходишь оживленную улицу, по которой ездит масса машин. К тому же сигареты – плохое оправдание, когда ты ушла и оставила совсем еще малыша без присмотра. А потом я заснула. Это ужасно, но я просто уснула. Подумайте, я ведь почти два месяца не спала по ночам и днем практически не отдыхала, потому что курила все больше. Я спала, и спала, и спала. Проснулась только через сутки, и нога все еще сильно болела. Я попросила болеутоляющее, якобы от головной боли. Лучше бы я этого не делала. Мне сказали, что вынуждены оставить меня еще на день, не исключено, что у меня сотрясение мозга. Я настаивала на выписке, и врачи спросили, есть ли у меня близкие, которые смогут обо мне позаботиться. Но ведь никого же не было. И мне сказали, что оставляют меня в больнице.

– И вы опять промолчали.

– Да, тогда уже было слишком поздно. Какая мать будет валяться в больнице на кровати, дрыхнуть, пить чай, который ей приносят с поджаренными тостами, когда ее малышка наверняка уже надрывается дома от голодного крика?

– Вы не боялись, что она умрет?

– Очень боялась. Но успокаивала себя тем, что она крепкая. При рождении она весила значительно больше среднего, у нее были резервы, на которых можно продержаться. Как я уже говорила, меня больше пугало отсутствие жидкости, но я старалась не думать об этом.

– Но так же можно нанести и другие травмы.

– Психические, вы имеете в виду. Да, вы правы. Я слышала, что грудной ребенок довольно быстро может умереть от одной только нехватки телесного контакта. Но, к счастью, тогда я об этом не знала. Мне повезло, думала я, что она такая маленькая и никогда не вспомнит об этом. И не сможет никому об этом рассказать.

– Это было для вас важно?

– Конечно, важно. Я же не хотела, чтобы история выплыла наружу. И она не выплыла.

– И вы вернулись домой через трое суток?

– Да. Опухоль спала на третий день, а я к тому моменту припрятала несколько болеутоляющих таблеток. Выпила их все сразу и смогла выйти из больницы без гримасы страдания на лице. Нога все еще болела, как вы понимаете.

– То есть вы сбежали оттуда?

– Нет, нет. Все было как положено. Меня выписали, когда главврач дал добро, в обмен на мое согласие явиться неделю спустя на контрольное обследование.

– И вы вернулись домой к дочке.

– Да.

– Она кричала?

– Она не издала ни звука. Лежала в кроватке, вся мокрая и в то же время иссохшая. Я ее вымыла и смазала маслом кожу, переодела во все чистое и положила спать рядом с собой.

– То есть с ней ничего не случилось.

– Слава богу, ничего. Я поняла, что ее организм не выдержит, если я дам ей сразу много молока. Это бы разрушило ее пищеварение. Поэтому я понемногу увеличивала размер порций, и через сутки она уже получала полный объем.

– Вы когда-нибудь рассказывали дочери о том, что произошло?

– Отвечу вам вопросом на вопрос. Ваша мама жива?

– Жива.

– Она обо всем вам рассказывала, чего вы сами не помните?

– Конечно, нет. Было бы совершенно невозможно пересказать все.

– Вот именно. Мы решаем, что рассказывать детям, а что нет.

– И вы решили об этом случае не рассказывать.

– Я подумала, что вреда от такого рассказа было бы гораздо больше, чем пользы.

– А как ваша нога?

– Я привыкла к тому, что она болела. Но какое-то время, само собой, ходила на контрольные осмотры раз в неделю.

– И опять оставляли дочку одну?

– Она ведь уже, можно сказать, выдержала это испытание. Зато курить я бросила и много лет не курила. Я дала своей дочке все, в чем она нуждалась, и сейчас она счастлива. Она понятия не имеет, что ее когда-то бросили одну. А с ним совсем другая история.

Она кивнула в сторону мальчика, который все еще лежал, уткнувшись лицом в землю.

– Он уже достаточно большой и запомнит этот случай. Может быть, он никогда не простит этого своим родителям.

Она поднялась со скамейки, обернула платок вокруг шеи, достала из кармана перчатки и надела их.

– В любом случае хочу помочь этому мальчику, – сказала она.

– Вы забыли вернуть мне спички.

– Простите. Вот, – сказала она и протянула коробок.

Я наблюдала, как она направляется к мальчику и садится перед ним на корточки. Может, она попробовала заговорить с ним, не знаю. Но мальчик быстро повернулся и с силой пнул ее в живот, так что она опрокинулась на спину. Потом вскочил на ноги и побежал в том направлении, в котором ушли его родители.

Когда я уходила, она все еще лежала на спине.

Йенс Блендструп

Йенс Блендструп – прозаик и драматург – родился в 1968 году. Дебютировал в 1994 году сборником рассказов «Человек в парнике». Известность к Блендструпу пришла в 2004 году вместе с романом «Бог говорит начистоту».

Блендструп много сотрудничал с фотографами, художниками и скульпторами, ездил по Европе. Он всегда считал, что жизнь состоит не только из серьезных вещей, но и из смешных. Радио-пьеса «Укол багетом» была отмечена премией Prix Italia. Еще одну премию, prix Marulic, он получил за радио-пьесу «Германн Гладенсвенн», написанную по мотивам средневековой народной песенки. Для театра он с тех пор не писал, на смену пришли романы, книги по искусству, сборники стихов и рассказов. В антологию вошли два рассказа из сборника «Внезапно нахлынувшие рыдания» (2007).

Тяжесть

Лулу Андерсен была необычайно счастливым человеком. Состояние счастья, в котором она пребывала, нельзя было измерить или взвесить. Вообще определить его масштабы. Она просто вся была пропитана счастьем. Именно поэтому он сразу влюбился в нее тогда в кафе. Она шла между столиками, излучая радость, полностью лишившую его удовольствия, которое он получал от чтения газеты. «Вот, значит, как – идешь тут, между столиками, и вся такая из себя радостная», – сказал он громко и рассерженно хлопнул газетой по столу. Этим он ее покорил. Она не встречала еще таких, как он. Он пригласил ее в кино. Они пошли на фильм под названием «Дым», там было про людей, которые без конца курили и здоровались друг с другом. В ответ Лулу пригласила его на вечеринку к своим подружкам. Вскоре после этого она связала с ним свою жизнь, переехав к нему. В связи с этим событием он сообщил ей свое имя.

– Меня зовут Николай, – в его голосе прозвучала серьезность, от которой она совершенно обалдела. Его имя как будто подняли на поверхность из глубоченной меловой шахты, полной всяких других серьезных вещей.

– Я Лулу, но, кажется, я это уже говорила, – сказала она.

– Говорила, – прошептал он. – Ты рассказывала, что тебя зовут Лулу. Но ты можешь сказать это в любую секунду, когда захочешь, ведь, знаешь, ты же счастливый человек, это слышно по твоему голосу, но поскольку не все люди таковы, то пусть это будет твоим вкладом в жизнь, которая не очень-то нас балует, – сказал он и пригласил ее в суши-бар.

– Выбирай, – сказал Николай и заглянул ей в глаза, едва не потеряв при этом равновесие, еще чуть-чуть, и он провалился бы туда. – Мы ведь за тем сюда и пришли. Слегка перекусить, а не наедаться до отвала, как мы обычно это делаем.

Он обладал способностью заглядывать ей в глаза все глубже и глубже, пока говорил. Как будто, говоря, погружался в нее. Или за разговором начинал как-то валиться вперед, словно теряя равновесие. Он смотрел на нее и говорил вещи, от которых она, не переставая, улыбалась.

Спустя какое-то время они перебрались с улицы Нансена, на которой Николай прожил много лет, в квартиру попросторнее, но подальше от центра. Здесь было достаточно места, и пол был циклеванный, и мебели было не так чтобы много. Николай не особо любил, когда в квартире много мебели, он так и сказал и заглянул ей в глаза. «Лучше пусть будет больше места для вещей, которые действительно что-то значат, а то все так легко становится слишком… легким».

На смену весне пришло лето, а потом и зима. Лулу училась на медсестру. Она хотела делать людям добро.

– Ты не думаешь, что это слегка устарело и превратилось в стереотип? – сказал Николай, уже который год писавший диссертацию по эстетике и современным средствам массовой информации. – Может, тебе заняться чем-то, в чем больше драйва? Возьмем дизайн – это же не только платья.

 

Лулу рассмеялась. Николай иногда был таким забавным. Она как раз поднималась, чтобы приготовить попкорн, но он удержал ее. Не то чтобы сильно, просто слегка стиснул локоть. Потом еще раз.

Родители Лулу были совсем как она. Мама ужасно радовалась поводу что-то испечь, а папа ужасно радовался возможности лишний раз поздороваться с Николаем и похлопать его по плечу. Он держал в клетке несколько пичуг, которых очень любил показывать гостям. Родители Николая были очень похожи на сына, такие же малообщительные. Их приветливость проявлялась в вещах, которые обладали глубоким значением и были весомы, как выразился Николай однажды вечером, заглянув Лулу в глаза. У них над головой висела недавно купленная лампа модного грязно-белого цвета. Однажды им надо было идти на свадьбу к одному из друзей Николая. Свадьба была что надо, а в самом конце устроили танцы.

– Может, и нам тоже взять да пожениться? – спросила Лулу в такси на обратном пути. Николай посмотрел на нее. И кивнул.

– Только, Лулу, тут еще надо, как бы это сказать, основательно все обдумать.

– Я уже обдумала, – сказала Лулу. – Я представляю себе цветы и нас, сбегающих от всех этих дурацких гостей, чтобы взобраться на скутер и трахаться на нем стоя.

– Ха-ха, – произнес Николай, поскольку по-настоящему он никогда не смеялся. Он как-то подчеркнуто отчетливо выговаривал каждый отдельный смешок, вместо того, чтобы смеяться. – Тут все сложнее, чем на первый взгляд, Лулу. Не то чтобы я тебя не любил. Ведь я тебя люблю, как бы это сказать… всем сердцем и душой, но от нас обоих это потребует больших усилий, особенно от тебя.

Лулу улыбнулась.

– Ты бы остался доволен…

Николай покачал головой и приложил палец к ее губам.

– Нет… Тебе просто надо начать, как бы это выразиться, задумываться, что ли.

Лулу снова улыбнулась.

– Я часто задумываюсь. Просто я делаю это быстро.

– Нуу, – сказал Николай и поцеловал ее. – Радости тоже только на пользу, если иногда есть и другая сторона, оборотная, а то все становится, как бы это тебе объяснить, слишком легким, что ли.

– Слишком легким?

– Да, или… чересчур простым, – продолжил Николай и заглянул ей в глаза, насколько это было возможно в темном салоне такси. – Ты не могла бы для начала перестать все время подпрыгивать. Немного угомониться, ты не против?

Венчание состоялось в церкви в Ведбеке. В ней его крестили. Николай был великолепен во фраке с белой манишкой. Лулу тоже была хороша, но в ней чувствовалось что-то неловко-неуклюжее. Тело как-то осело вниз, к полу, обычно Лулу была выше ростом. Теперь ей как будто подкрутили ножки, слегка укоротив нижнюю часть туловища.

– Ты случайно не беременна? – прощебетала ее мама и обняла Лулу на выходе из церкви.

– Нет, нет, – щебетом же ответила Лулу. – Это была идея Николая.

– Воооот как?

– Вот так!

Придумка Николая заключалась в том, чтобы на свадьбе у невесты было по утюгу на каждом бедре. Чтобы как следует прочувствовать важность момента, как он выразился. Брачная ночь тоже была великолепна. Лулу была под впечатлением от того, как изменился ее двоюродный брат Клаус с момента их последней встречи, и без умолку рассказывала об этом, а Николай, лежавший на ней, отчетливо произнес несколько смешков и скатился вниз.

– Да, в твоей семье есть веселые типы. Но Лулу… – сказал Николай. – Как ты думаешь, им хоть когда-нибудь приходит в голову присесть и задаться вопросом, к чему это все?

– Они задаются, – Лулу энергично кивнула. – Просто быстро, совсем как я. Как пичуги, которые скок-поскок, делая при этом все, что им полагается.

– Ха-ха, – перебил ее Николай и пошел помыться после секса, который был очень даже неплох. – Может, тебе пора начать немного думать, прежде чем открывать рот?

– Это как это? – спросила Лулу.

– Ну, досчитай до десяти, прежде чем что-то сказать.

– Да, но…

– Стоп, Лулу, досчитай сперва до десяти.

– Ладно, ладно, – рассмеялась Лулу. Досчитала до десяти и покатилась от хохота. – Какой ты у меня все-таки глупенький! Думаешь, я буду делать, как ты скажешь?

Николай произнес одно «ха» и ответил, что да, и ухнул своим взглядом в нее. – Именно так я и думаю.

Они переехали в Видовре. В небольшой дом. Все так и делают. Если средства позволяют. Их средства позволяли, благодаря тому, что у Николая был диплом по эстетике и современным СМИ. Его взяли делать комиксы, на должность консультанта. Он был своего рода эксперт по Тинтину и быстро сделался одним из начальников, отвечавших за похождения этого персонажа.

– Забавно, ты эксперт по этому Капитану Хэддоку, который не расстается с бутылкой, и этому чокнутому профессору Турнесолю, – смеялась Лулу и ходила по комнате, так что доски пола скрипели.

– Там, помимо этих двух чудиков, множество других моментов, если углубиться в суть дела, – сказал Николай, только что вернувшийся с книжной ярмарки в Бельгии, где велась дискуссия по вопросу о ширине брюк Тинтина в книге «Рейс 714 на Сидней».

– Ты на самом деле считаешь, что обычных людей может это интересовать?

– Можешь не сомневаться, сегодня большинство читателей хорошо образованы и хотят знать подробности о Тинтине. Встань и пройдись, Лулу.

– Воскрешаешь меня из мертвых? Да я еще не умерла, – засмеялась Лулу.

– И слава Богу! Просто пройдись разок, хочу услышать вес твоего тела.

Лулу прошла по комнате, так что доски застонали.

– Как ты великолепна, Лулу, теперь, когда ты стала поприземистее. Не больно?

Лулу энергично помотала головой.

– Нет, но мне кажется, я не смогу так ходить на работе. Тяжеловато таскать на каждой руке грузы по семь килограммов. Представь, как я буду с ними ставить больному градусник.

– Я уверен, ты справишься, Лулу.

– Да нет, что-то мне так не кажется, – ответила Лулу.

– Стоп, стоп, Лулу, сосчитай до десяти.

Половицы заскрипели, Лулу стала ходить взад и вперед – просто загляденье.

У нее стало входить в привычку – ходить с чужим весом в придачу к своему, как это называл Николай. Лулу очень шло тратить толику своей счастливости на то, чтобы нести груз собственного тела.

Летом они поехали к родителям Николая на дачу на полуострове Тусе Нес, это был чудесный домик, в котором, в общем-то, можно было жить почти круглый год, и родители Николая подумывали перебраться сюда через четыре года, выйдя на пенсию. Тут возникла невероятно смешная ситуация, когда Лулу осталась поговорить с глазу на глаз с отцом Николая. Он хотел знать, что она думает по поводу платков, в которых ходят мусульманские женщины, но ей приходилось всякий раз, прежде чем ответить ему, считать до десяти, поэтому ее ответы то и дело утрачивали актуальность. Отец Николая успел задать десять вопросов, касавшихся этической стороны ношения мусульманками платков к тому моменту, как Лулу разрешила себе ответить на первый из них. Но под конец Лулу просто уже не могла сдержаться. Она вцепилась в рукав свекра и рассказала, что это Николаю пришла в голову такая идея – чтобы она училась успевать сперва подумать, прежде чем ляпнуть.

– Николай хочет, чтобы я думала, прежде чем ответить! Поэтому я отвечаю вам не сразу. Мне каждый раз приходится считать до десяти. Это так прекрасно и забавно.

Папа улыбнулся сказанному, но не нырнул в ее глаза взглядом, как это делал Николай, и, в отличие от сына, отец Николая смеялся, как все люди, хотя смех его был слегка скованным, напоминая наклонный почерк в школьных прописях. Поэтому Лулу подумала, что не станет показывать ему вообще-то довольно забавные свинцовые блоки, закрепленные у нее на поясе. Тем не менее не оставалось никакого сомнения в том, что между ними возникла своего рода симпатия.

После обеда они гуляли по берегу моря. Николай с родителями шли впереди, погруженные в обсуждение того, что лучше – когда религия есть или когда ее нет. Лулу, отстав, тихонько плелась следом. Она пыталась не отставать, но слишком много весила и вязла в песке. А окликнуть их она не могла, ведь дело обстояло так, что нужно было сперва обдумать, что кричать, и только потом уже кричать. Она видела, как ее ноги зарываются во влажный песок. Ее следы, по сравнению со следами остальных, были гигантскими. Нельзя сказать, чтобы ее это расстраивало. Ведь она была такой счастливой. Просто счастье теперь было тяжеловато тащить на себе. К счастью, семейство остановилось у ларька с мороженым неподалеку, и Николай прибежал к ней.

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»