Академия родная

Текст
38
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Нет времени читать книгу?
Слушать фрагмент
Академия родная
Академия родная
− 20%
Купите электронную и аудиокнигу со скидкой 20%
Купить комплект за 598  478,40 
Академия родная
Академия родная
Аудиокнига
Читает Вадим Прохоров
349 
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Цистицерк мозга

Забыли, что это такое? Да и я бы забыл, если бы не этот случай. Если просто – это глиста в башке. Заболевание серьезное, но очень редкое. Мало кто из врачей эту патологию наблюдал, да и те, кому удавалось, были в основном патологоанатомами.

В общем, свой последний наряд я отстоял без приключений. Отстоял и вновь окунулся в учебу. Изучали мы тогда базисные предметы и, конечно, ничего о врачебном деле еще не знали. Но как-то раз на кафедре медицинской биологии тот самый полковник Тумка, читая нам лекцию об очередном глисте, упомянул симптоматику цистицеркоза мозга. Упомянул вскользь, типа, вам, детки, невропатологию знать еще рано – как подрастете, на Нервных Болезнях вас всему основательно научат. Получается, что в то время настоящих медицинских знаний у нас были крупицы. А через неделю мы впервые столкнулись с реальной медициной – у нас началась санитарная практика! Дело особых интеллектуальных усилий не требовало: помыть полы, судно вынести, поменять постель у тяжелых больных, а самая ответственная работа – больных на каталках катать да на носилках таскать.

Был у нас один курсант – Алексей Гапликов. И попало этому курсанту отрабатывать санитарную практику в клинике нейрохирургии. Полы на вверенной территории он помыл, какашки все из-под больных в вверенных палатах вынес, и делать ему больше вроде бы нечего. А в тот день на кафедре по какому-то неведомому поводу весь цвет военной нейрохирургии собрался – начальник кафедры, доценты, ведущие специалисты крупных госпиталей. И как раз в это время поступил больной, и никто толком определить не может, что с ним. Вроде инсульт, но со странностями. Собрались вокруг него эти светила, всякие неврологические симптомы проверили, рентгенконтрастом все сосуды в голове нарисовали, пункцию сделали, кровь и спинномозговую жидкость на экспресс-анализ отправили – короче, диагностика на уровне, высший пилотаж.

Стоят они у каталки с этим тяжелым случаем и коллективно думу думают – что же это такое? Уже какой-то молодой адъюнктик с очередной глупостью вылез. Начальник кафедры как зашумит на него – наш уважаемый консилиум уже это обсуждал, нечего время тратить, с таким же успехом можно спросить у любого прохожего, хотя бы вот у этого зелёного курсанта! А Леха Гапликов на беду рядом оказался, по коридору, по стеночке, мимо хотел прокрасться. А на него пальцем… И тут Лешу какая-то муха укусила. Подходит он к этому больному и парочку симптомов, что биолог Тумка на лекции упомянул, проверяет. Генерал потрепал по-отечески Леху по плечу: глядите, какой молодец – первый семестр ещё не отучился, а уже смотри-ка, решимость демонстрирует!

Леха же, не конфузясь под недоуменными взглядами корифеев-нейрохирургов, этак бодренько заявляет:

– Товарищ генерал-майор, разрешите доложить! У больного цистицерк мозга! Докладывал курсант первого курса Алексей Гапликов.

Высокие чины ухмыльнулись, похоже, они уже лет двадцать, как забыли слово «цистицерк». Генерал с иронией спрашивает:

– Курсант, в двух словах объясните нам, а что это?

А Леха с детской наивностью и отвечает:

– Ну, товарищ генерал, глиста такая… Только вот по-латыни я забыл…

Под общий смех стоящих рядом полковников генерал, слегка иронизируя, говорит:

– Ладно, курсант, свободны. Как вспомните, тогда нас и просветите!

Прошло дня четыре. Была у нас лекция по нормальной анатомии, читал генерал-майор Дыскин. Вдруг в середине лекции появляется в дверях профессор с кафедры патологоанатомии и Дыскина пальцем подзывает, вроде как на пару слов. Тот подошел на секунду, что-то краткое выслушал, а затем объявляет:

– Курсант Гапликов, пройдите в секционный зал. Там вам начальники кафедр Нейрохирургии и Патанатомии цистицерк мозга показать хотят.

Вот и оказался Лехин диагноз единственно верным. Вскрытие подтвердило. Генералы-профессора его правоту признали. Случайность? Пожалуй, да, но только в какой-то степени. Потому что Леха впоследствии стал отменным диагностом. Взять хотя бы тот факт, что через двадцать лет преподаватель и учёный Алексей Гапликов свои полковничьи погоны на ТУВе получал (кафедра терапии и усовершенствования врачей). И, кстати, был известен своим лояльным отношением к курсантам-первогодкам, отрабатывающим у него санитарную практику.

Интеллигентный разговор

Вообще-то нам с начальниками кафедр везло. Несмотря на свои лампасы и папахи, советская профессура вызывала уважения куда больше, чем страха. Но страха тоже хватало. Вспомнить хотя бы интеллигентнейшего начальника кафедры биофизики генерала Самойлова. За его белую кость и голубую кровь (голубую не в новом, а в стародворянском смысле, так как с ориентацией у Владимир Олегыча все было нормально), за предельную вежливость и снисходительное отношение к «маленьким», то есть к курсашкам-первоклашкам, мы его почитали. Хоть за глаза и звали Сэмом, но, как сейчас принято говорить, дядя был в авторитете. От Сэма никто никогда и ни при каких обстоятельствах грубого слова не слышал, а уж тем более матюка. Я тоже не слышал, но все же один интересный момент припоминается.

После окончания санитарной практики нервы ещё долго были натянуты как рояльные струны. В нашем отделении только один курок подходил к обстановке здраво – Шура Потехин. Был он простой сухумский парень и в простоте своей так освоил главный принцип бытия «здесь и сейчас», что ему позавидовали бы и Бодхисаттва, и дедушка Фрейд. Парень расслаблялся где мог, лишнего в голову не брал и реактивными неврозами не страдал.

Биофизику у нас вел капитан Соловьев. И выпало этому капитану не то приболеть, не то отлучиться. Да такое он неудачное время выбрал, что и подменить его некому. Пришлось аж самому профессору Самойлову к нам явиться, чтоб занятие не сорвалось. Сэм в лабораторию – у всех зашуганность моментально возрастает на порядок. У каждого нейрона в мозгах одни сплошные спайк-потенциалы, от страха ионные каналы во всех клеточных мембранах попробивало. Да уж, вспоминается биофизика. Веселое было времечко…

В тот день был у нас какой-то демонстрационный опыт по ЭМП – это так на первом курсе электромагнитное поле обзывали. Давным-давно старик Максвелл в перерывах между запоями нацарапал четыре уравненьица (точнее, два, но если долго вглядываться – то четыре). Так вот, добрую половину первого семестра вся кафедра эти математические выкрутасы в головы будущих врачей вложить пыталась. В основном безуспешно – ведь для врача всё, что выше дважды два, уже высшая математика. Поэтому, чтобы хоть как-то мудреную теорию этого невидимого ЭМП народу наглядно показать, наши медицинские физики проводили всякие опыты с электричеством.

В тот день в лаборатории стояла громадная электрокатушка с кучей проводов и клемм. Что конкретно демонстрировалось, я не помню, не то Холл-эффект, не то токи Фуко, не то повороты рамки с током по векторам. В общем, куча громоздкого электрического хлама на преподавательском столе, и все контакты оголены.

Заходит Сэм. Поздоровался, поспрашивал, пожурил, покорил и давай новый материал объяснять. Дело доходит до опыта. Врубает агрегат. На столе дым и искры, в лаборатории вонь и треск. Не фурычит. Сразу извиняется, говорит, зашел к нам по случаю, демонстрационную установку не проверял, так что с опытом будет задержка. Начинает в проводах копаться. Вроде починил. Опять врубает. Теперь совсем не контачит – в катушке тока нет. Профессор сует руку в контакты, пытается клеммы-«крокодильчики» поправить. Его долбает 220В. Сэм злится, выдергивает вилку из розетки и начинает чинить уже обесточенную установку. Возится довольно долго. Он стоит к нам спиной и не поворачиваясь громко объявляет:

– Ну наконец! Сейчас я подам ток, и вы всё сразу увидите!

А Шура Потехин расслабился на задней парте и так вполголоса, как бы сам себя, спрашивает:

– А не ебанёт?

Профессор Самойлов:

– Да не должно-о-о-э-э-э… Ой, кто это сказал?!

«Перлы»

Вообще-то биофизику мы до головной боли учили, всё тщательно конспектировали. Я на лекциях любил рядышком с одним курсантом сидеть, с Колькой Миляевым, или просто Милей. Он очень быстро писать умел, и конспекты у него получались первый сорт – подробные, и, что редкость, написанные разборчивым почерком. Я частенько всё запечатлеть не успевал, а потом переписывал из Милиных тетрадок. И заметил я, что Коля на лекции иногда тетрадку переворачивает и с другой стороны что-то коротенькое пишет. Оказалось – «Академические Перлы» по каждой науке. Забавная коллекция получилась! Взять хотя бы ту же биофизику. На семинаре у доцента Соловьева:

– Как вы будете себя чувствовать, если у вас отнять 1 % электронов?

– Положительно.

Или вот профессор Самойлов. Он нам такие монологи выдавал:

– Это число вы уже знаете, это постоянная . Полезно заучить первые несколько знаков… (пишет 2, 7. Пауза. Под нарастающий курсантский смех дописывает 2, 718281828459045…) Hу а дальше никто не помнит. А запомнить то легко! 2, 7 знают все, 1828 – год рождения Толстого – его два раза; ну еще 45, год Победы над фашистской Германией, и это два раза – будет 90; затем снова 45…

– Доктора, я хочу вас математизировать! Это просто приятная функция, а это – функция, приятнейшая во всех отношениях. Поэтому решать такое уравнение будет сплошное удовольствие. Смотрите! Сейчас на нас будут вываливаться корни… Так-так, один интеграл конечен, а другой – бесконечен. Видите, какая чушь! Если знак альфа не очень велик… Чего-то я его слишком большим написал… А здесь интеграл убивает дифференциал. Понятно? Ну и галиматья! Вообще-то эти функции совершенно аналогичны, только не полностью. Доказательство заключается в том, что вот здесь мы стираем звездочку… Получается, что мы не совсем доказали, зато всю теорему. Я уже смотрю на часы, так что преобразовать ЭТО можете сами. Лекция закончена. Курс, встать!

Как и положено, всякая военная книжка должна иметь «Приложения». Наша не исключение – кому интересно, остальные «Академические Перлы» – в конце.

 

Пролёт жопы

Вот и закончился первый семестр, подошла сессия. Первые экзамены – ох и страшно! Кто же не помнит студенческие ритуалы перед каждым экзаменом? Особенно если учишься ответственно и рассматриваешь каждую оценку как ступень к чему-то большему, называемому «будущим», «карьерой», «успехом»… В советское время, когда финансовые возможности были у всех более-менее равными, такая «мелочь», как хороший диплом, значила очень много. Потому и страх перед сессией был на порядок выше.

Давайте чуть вспомним психологию: страх запускает процесс вытеснения, и травмирующий момент забывается. А если «травмирующий момент» есть предстоящий экзамен? Трояк – и прощай мечта о красном дипломе! Ну как такое «вытеснить»? Значит, надо этот страх ритуализировать. Можно сделать это в одиночку – кто-то глотает ноотропил с поливитаминами и сиднокарбом (от таблеток хочет умным стать на уровне нейрохимии), кто-то концентрацию трентала с аспирином в крови всю сессию поддерживает (и такие уникумы были – мозговой кровоток улучшали), кто-то медный пятак в носок под левую пятку подкладывает, ну а кто-то просто за день до экзамена в Лавру или какой-другой собор идет полтинную свечу перед иконой Миколы Угодника-Чудотворца ставить – дает церкви 50 копеек, будучи стопроцентным атеистом. Да разве всё перечислишь? Но всё-таки любой коллективный ритуал освобождает от щемящей тревоги куда эффективней! Вот и родилась традиция.

Первое упоминание о «Жопе» относят еще ко временам Императорской Медико-Хирургической Академии 19-го века. Якобы перед экзаменом по нормальной анатомии их высокоблагородия завели привычку до полуночи оставаться в анатомическом театре (чёрт, во какое солидное было название для наших трупопотрошилок). Там стояли здоровые напольные часы с боем. Персонал Кафедры и профессура давно по домам спят, во всем морфологическом корпусе только пьяные сторожа и дрожащие перед экзаменом слушатели. И трупы, разумеется, но этим вроде как всё равно. Так вот, на двенадцатом ударе кафедральных часов все дворянско-аристократские сынки разом забывали своё благородное происхождение, приличное воспитание и культурные манеры и во всю глотку орали: «Жооо-пааа!!!». Этот коллективный вопль, от которого проезжающие мимо извозчики пускали лошадей в галоп и быстро крестились, якобы гарантировал успешный экзамен завтра. Точнее, уже сегодня, так как с «Жопы» этот трудный денёк и начинался. При этом, естественно, подразумевалось, что за великим понятием стоит сам предмет нормальной анатомии. Экзамен по этому предмету, сами понимаете, – жопа.

Что было с «Жопой» в Октябрьскую Революцию и довоенные годы, я не знаю и врать не буду. Тема открыта и всё ещё ждёт своего исследователя в области Истории Военной Медицины. Взялся бы кто, хотя бы на уровне курсантских тезисов для ежегодной конференции.

Доподлинно известно из абсолютно надежных источников, что «Жопа» расцвела в 1950-х, а создание Третьего Авиационного Факультета трансформировало просто «Жопу» в «Пролёт Жопы». Золотым периодом «Пролёта Жопы» безусловно являются 60-е годы 20-го века. В начале 80-х, когда я был рядовым курсантом, мне выпало наслушаться занимательнейших свидетельств очевидцев в генеральских лампасах и полковничьих погонах, когда старпёры предыдущих поколений съезжались в родную Академию на «четвертак после выпуска». В 70-х годах случилось одно событие, заметно ослабившее традицию. Было построено отдельное здание общежития Второго Факультета и произошло отселение краснопогонников из «Пентагона» – здоровущей общаги, по форме напоминающей знаменитый американский военный департамент. «Пролёт Жопы» требовал массовости, и географическая раздробленность мероприятия пагубно сказалась на его масштабах. С этой поры отблески былой «Жопы» по-настоящему можно было наблюдать только во внутреннем дворе «Пентагона», где были задействованы силы Третьего и Четвертого факультетов – летчиков и моряков. У сухопутчиков зрелище было намного тусклее, хотя для неподготовленного тоже выглядело достаточно грандиозным.

В отличие от остальных краснопогонников, первый курс Второго Факультета всё ещё обитал в «Пентагоне». Вход туда был отдельный, но окна казармы выходили на внутренний двор, поэтому я мог своими глазами наблюдать настоящий ритуал «Пролёта Жопы» зимой на своей самой первой сессии. Правда первокашки в этом ритуале мало участвовали – это академическое таинство всецело принадлежало вторым курсам.

Зимняя сессия на втором курсе самая короткая, но весьма тяжёлая – так называемый «кирпич». «Кирпичом» именовалось крайне неблагоприятное сочетание двух наук – Нормальной Анатомии и Гистологии, науки о тканях. Если «кирпич» выпадал в виде двух занятий в один день, то можно было не сомневаться, что на одно из них придешь неподготовленным. Выучить одновременно «гисту» и анатомию было крайне трудно. А в сессию деваться некуда – «кирпич» сдавали все. И все через «Жопу», хотя некоторым всё равно на экзамене была жопа.

Так вот, перед первым экзаменом «кирпича» всякого слушателя Академии, вне зависимости от курса, тайно приглашали совершить ритуал. Даже если ты шестикурсник, давным-давно забывший анатомию, отказаться от поддержки вторых курсов, которым это удовольствие только грозило, считалось опасным. Такого негодяя-отказника наверняка должны были страшно покарать боги – ну хоть на «госах» засыпать или распределить на Новую Землю. Народ боялся, и поэтому в первой части ритуала участвовали все. Массовость делала мероприятие безопасным – ни один патруль, ни дежурный по Академии ничего не могли сделать. Ритуал считался настолько священным, что поучаствовать в нём на факультеты приезжали все женатики и ленинградцы, живущие дома.

В те давние советские времена обязательным пунктом массового агитпропа было наличие проволочного радио в любом жилом помещении. Казармы были исключением лишь в том смысле, что там было несколько радиоприёмников на одно помещение. Советский день начинался и заканчивался на протяжении десятилетий на удивление одинаково для всех жителей СССР. Утром и в полночь радио начинало звенеть боем Кремлевских Курантов. Прозвенев с полминуты, без шести секунд шесть утра и без двенадцати секунд двенадцать ночи Куранты переходили на бой какого-то одного здорового колокола с точным секундным интервалом. Шестой удар утром и двенадцатый вечером означали начало и конец каждого дня. После последнего удара начинался Гимн Советского Союза, а после гимна – или мёртвая ночная тишина, или наоборот, утренняя радиопередача.

В назначенную полночь надо было содрать наклеенную бумагу с оконных щелей и широко открыть окно. Затем надо было врубить радио на всю громкость. Когда Кремлевские Куранты начинали свою мелодичную заставку надо было орать, что есть мочи через раскрытое окно в зимнюю ночь. Все зависело от того какой экзамен надо было сдавать. Например мы, первокурсники, орали «химия – жопа», а шестикурсники, «ОТМС – жопа» или «инфекционные болезни – жопа». ОТМС – это организация и тактика медицинской службы. Мы еще и слов таких не знали, но кричали вместе со всеми. Крик должен был исходить из души, хоть и через голосовые связки. Громкость крика должна была быть максимальной, а переход в истошный визг, срыв на фальцет или иные тембро-частотные вариации были крайне желательны.

Но вот после колокольной заставки Куранты начинают свой секундный бой. На каждый удар необходимо было скандировать одно лишь слово: «Жо-па!!!» Когда пара тысяч глоток в тихую морозную полночь заснувшего Ленинграда орут «Жопа», то зрелище и слышище – почище парада Победы. Бьёт последний, двенадцатый удар и раздаётся первый аккорд Советского Гимна. В этот момент все орут одну короткую фразу: «Жопа пролетела!», после чего надо вырубить свет и стать по стойке смирно. Наиболее суеверные накрывали голову подушкой, чтобы пролетающая в ночи страшная Жопа их не зацепила. Во внезапно наступившей тишине гордо звучит Гимн Советского Союза. По окончании гимна ритуал считался законченным, можно было включать свет и продолжать подготовку к экзаменам. На следующий день добрая четверть курсантов отвечала на экзаменах заметно охрипшими голосами.

Для второкурсников же ритуал имел продолжение, и эту часть «Пролёта Жопы» уже по-праву можно назвать настоящим праздником. Все остальные являлись только зрителями, хотя и наблюдать было небезопасно для здоровья – можно было запросто получить черепно-мозговую травму. После сдачи «кирпича» вторые курсы дружно выходили подкупить спиртных напитков. Эта часть программы была не просто обыденным обмыванием последнего экзамена, а непременным условием второго акта «Пролетевшей Жопы». Сразу после всяких обязательных построений необходимо было начинать бухать. В этот особый день предпочтение отдавалось не водке и коньяку, а, как ни странно, сухим винам и пиву. Делалось это по одной простой причине – необходимо было к полуночи собрать как можно больше пустых бутылок для «вечернего звона».

Как только начинали бить куранты, второкурсники открывали окна и во всю глотку орали кто во что горазд что-нибудь курсантско-медицинское. Например, можно было декламировать такой стишок: «Как на Lamina cribrosa поселился Crista galle, перед ним Foramen cаеcum, сзади Os sphenoidale!», или «Lingua latina non Penis canina!», или «Musculus sternocleidomastoideus», «Ligamentum calcanooccipitalis, Nervus linguavaginalis»… Популярны были и лозунги типа «Анатомию сдали – можем влюбиться, «фарму» сдадим – сможем жениться!», «Три года – крематорий, три года – санаторий. Ура! Экватор крематория!» и тому подобные изречения. Но вот куранты начинают бой по секундам. На каждую секунду необходимо было в окно выбрасывать пустые бутылки. Бутылки падали и громко разбивались об асфальт под окнами. Этот замечательный эффект и назывался «вечерним звоном». И именно «вечерний звон» мог быть чреват травмой головы стороннего наблюдателя.

Но вот отгремели двенадцать салютных залпов. И тут начиналось самое страшное – «казнь черепа», «похороны Тонкова» и «обсыкание Синельникова». Каждому отделению надо было за курс анатомии «ощипать» три мацерированных в щёлоке человечьих головы под черепА. После этого любому можно было взять себе одну «вареную» голову и сделать череп уже в личную собственность. А что, дело проще пареной репы – требуется только анатомический пинцет для щипки да кусок проволоки, чтобы мозги выскребать, плюс терпение, и страшная вареная человеческая голова с отстающими ошмётками превращается в красивый, блестящий, чистый череп. Так вот на курс (а иногда и на взвод) делался Жертвенный Череп. Лицо, схватившее «банан» по анатомии, или же наоборот, умник, схвативший «автомат», назначались в верховные жрецы. Задачей жреца было шмякнуть осточертевший череп об асфальт перед входом на Факультет, ну а остальным оставалось только дробить в крошку осколки коваными каблуками. Такая вот ритуальная агрессия по отношению к сидящему в печёнках объекту.

«Похороны Тонкова» состояли в том, что изыскивался старый учебник по анатомии под редакцией Тонкова. На каждом курсе находилось с десяток таких учебников – из-за ветхости их отказывались принимать назад в библиотеку, и это было западло, ещё и штраф требовали. Так вот, эту старую макулатуру надо было всем вместе закопать в сугробах внутреннего двора. Профессор Тонков был из академии, с кафедры нормальной анатомии, поэтому на его похоронах вольности и оскорбления не допускались.

А с трёхтомным «Атласом Человеческого Тела» под редакцией Синельникова дело обстояло сложнее. Не только потому, что профессор Синельников не «академик», а значит, над ним позволительно глумиться, а ещё и потому что «синельниковы» были сравнительно новые. Если не удавалось найти экземпляры, пригодные для жертвоприношения, то тогда перед экзекуцией эти здоровенные книги заворачивались в полиэтиленовые мешки, а после казни извлекались оттуда и неслись в библиотеку. Хотя настоящих ценителей «Пролетевшей Жопы» такой вариант не устраивал – в идеале «Синельников» должен быть насквозь пропитан мочёй и превратиться в жёлтую глыбу льда, которую утром наряд брезгливо выкинет на помойку. Но судя по тому, что многие атласы имели характерный запах, многоразово-челночный вариант практиковался весьма часто.

Итак, отгремел последний залп «Вечернего Звона». Толпа второкурсников с победным кличем: «Жопа пролетела!!!» вываливается из дверей Факультета. Клич уже означает не летящую над головой страшную жопу, а жопу уже не опасную – благополучно пролетевшую. Одежда каждого курсанта символична и строго регламентирована. Молодые люди одеты в сапоги или прогары, флотские полуботинки (портянки и носки допускаются) и белую простыню, символизирующую саван. Больше ничего надевать нельзя. Анатомия – это наука о красоте нагого тела. Вот нагота участников и символизирует надоевшие до рвоты трупы. Мороз крепок, поэтому действия голых курсантов весьма быстры. Мгновенно крошится череп с победным криком «жопа пролетела!», затем с тем же криком погребаются «тонковы», а «синельниковы» пока просто бросаются на снег. Затем толпа, скандируя вечное «жопа пролетела!», оббегает по периметру внутренний двор «Пентагона» от одного до трёх раз (зависит от стойкости каждого участника и крепости мороза в эту ночь). Побегаешь голый на морозе, да ещё после пива и вина, – очень хочется писать (гиперволюмарная и холодовая стимуляция диуреза). Тут все и мочатся на надоевшего «Синельникова». Деяние совершается под величественные звуки советского гимна, льющегося из раскрытых окон. Всё, ритуал окончен. Все забегают на курс догуливать или спать – завтра начинается зимний отпуск. «Кирпич» сдан, жопа пролетела, можно ехать домой.

 

Сохранятся ли такие традиции в новой, капиталистической России? Но как бы там ни было: ЖО-ПА! ЖО-ПА! ЖО-ПА! ЖОПА ПРОЛЕТЕЛА!!!

Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»