Litres Baner

Севастопольский конвойТекст

Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Севастопольский конвой
Севастопольский конвой
Севастопольский конвой
Бумажная версия
190
Подробнее
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

15

Свое ложе они устроили в стоявшем рядом со штабным зданием вагончике, на какое-то время изгнав из него писаря, телефониста и отдыхавший наряд охраны штаба.

– Слишком рано вы перешли на зимние квартиры, бойцы, – упрекнул их комбат. – В полевых частях такое не поощряется. Согласен, сержант?

– Поближе к штабу держимся, товарищ капитан, – с ленцой старослужащего в голосе объяснил старший наряда, стараясь не задерживать взгляд на прятавшейся за широкой спиной комбата женщине.

– «Держаться поближе к штабу» – тактика, конечно, потрясающая.

– Враг, вон, совсем оборзел, – попытался оправдать свою тактику сержант.

– И все же советую держаться поближе к передовой, бойцы-окопники. Но пока что – сорок минут вам на лунные ванны за пределами видимости. Затем этот «дворец» снова ваш. – Комбат проследил за тем, как моряки поспешно удаляются в сторону ограды, и победно оглянулся на Терезию. – Апартаменты с видом на море – в вашем распоряжении, госпожа.

– Причем в течение всех сорока минут. Впрочем, для прифронтовой полосы этого даже многовато.

Услышав эти слова из уст Атаманчук, комбат напрягся, пытаясь уловить в них некий отблеск скабрезности, но так и не смог. Сказаны они были ровным, деловитым голосом женщины, которая в самом деле знала истинную цену жизненных утех в прифронтовой полосе.

Прежде чем улечься рядом с Дмитрием на пряную подстилку из свежескошенной травы, она попросила его связаться с полковником Бекетовым.

– Это невозможно, – решительно воспротивился капитан.

– У тебя нет связи со штабом военно-морской базы, который является теперь уже и штабом оборонительного района? Не поверю. У батареи такая связь существовала.

– Тебе откуда знать?

– Разведка не дремлет.

– Извини, совсем упустил из виду.

– Вот и звони.

– Но не поднимать же полковника с постели посреди ночи! – попытался усмирить ее поспешность комбат.

– Какой же вы нерешительный, комбат.

– Потому что не решаюсь соваться ночью к полковнику с поистине шокирующим сообщением: «Ко мне тут женщина одна посреди ночи прибилась…»?

– Вот именно: «прибилась». Удивительно точное слово ты подобрал, комбат.

– Но ты уверена, что полковник будет приятно удивлен?

– Услышав имя этой женщины, он потеряет сон точно так же, как и ты. Даже не будучи моим любовником, – поспешила уточнить Терезия, опасаясь быть неверно понятой.

– И все же несколько сладострастных минут сна мы ему подарим, – решительно покачал головой комбат, пьянея от близости женского тела и почти насильственно укладывая «дунайскую жрицу» на скомканную плащ-накидку, которая лишь частично прикрывала ковер из полуувядших под палящими солнечными лучами трав и каких-то запоздалых степных цветов.

– Ты действительно должен связаться с Бекетовым. Причем сделать это прямо сейчас, ночью, – настойчиво объяснила Терезия, приподнимаясь и вновь усаживаясь в ложе.

Вздох мужчины мог показаться Терезии стоном, однако с места он так и не сдвинулся. Капитан словно бы опасался, что во всей этой суете с его телефонным звонком в штаб, женщина попросту растворится, как сексуальное ночное видение. И вообще занимало сейчас Гродова совсем не это. Он решался. Керосинка на приколоченном к стенке вагончика столике все еще горела, и комбат никак не мог выбрать момент, чтобы погасить ее. Судя по всему, свет ее мешал теперь им обоим, однако они все еще вели себя, как подростки во время первых любовных опытов.

– Кажется, ты так и не понял важности моей просьбы, капитан, – все же оставалась непреклонной дунайская жрица, задерживая Дмитрия за рукав, как раз в тот момент, когда он вновь попытался уложить ее на свое походно-полевое ложе.

– Да умом я, конечно, понял…

– Тогда пойми и всеми прочими частями своего тела, – саркастически настояла женщина. – Утром я уже должна поговорить с полковником и явиться на явочную квартиру. Разница в чине пусть тебя не смущает.

– То есть тебе прикажут оставаться на подпольном положении, пока наши не уйдут из города? – все еще продолжая лежать, Гродов тянулся рукой к ее плечу, пытаясь приблизить к себе.

– Пока наши снова не вернутся в город, – уточнила Терезия.

– Наверное, я сильно устал за день… – извинился капитан за свою заторможенность. – Но ты понимаешь, что я должен четко уяснить себе, в роли кого ты предстаешь и что вокруг тебя происходит.

– Во время оккупации я тоже должна буду работать в подполье, – нервно объяснила Терезия. – На оккупационную власть, само собой, но в подполье, только уже в советском. А это – выглядеть в глазах своих продажной тварью и румынской подстилкой – самое страшное, что только можно себе представить.

Гродов почувствовал, что не только этот разговор, но и всё свидание пошло не так, как ему представлялось в первые минуты встречи. Внутренне это капитана раздражало, но, видно, он и в самом деле поторопился. Сначала нужно было спокойно все обсудить, а затем уже предаваться любовным утехам.

– Значит, румыны все-таки понимают, что удерживать город будет трудно, – неуклюже попытался он исправить положение и слегка взбодрился, когда Терезия охотно подтвердила:

– Как и любой другой крупный город. У них там, в сигуранце, работает один бывший белогвардеец, так вот даже он как-то процедил в лицо офицеру СД: «Каким бы лояльным ни оказался оккупационный режим, русский человек на дух его не переносит. Это вам не француз или бельгиец, который, будучи однажды поставлен на колени, будет стоять на них до тех пор, пока ему не позволят подняться». Ведь явно же оккупантам служит этот ротмистр, а все равно духа иностранного на земле Русской не терпит.

– И все же… Тебе не кажется, что не о том мы сейчас говорим, Терезия? После такой длинной разлуки…

– Телефонный звонок – в обмен на самые изысканные ласки. Такая манера беседы тебя устроит?

– Только если изменить порядок слов: «Самые изысканные ласки – в обмен на презренный звонок…»

Она хотела сказать еще что-то, но капитан резко подхватился, погасил лампу и уже на ощупь добрался до лежанки рядом с Терезией.

– Вообще-то, первоначально для возвращения в город готовили Валерию, – успела произнести дунайская жрица, прежде чем снова оказалась в объятиях мужчины. – Но, видно, у аристократок и судьба должна быть иной, сугубо аристократической.

…Когда страсть окончательно угасла, Гродов поневоле сравнил то, что он чувствовал, и что происходило с ним сейчас, с той чувственностью, которая порождена была их первой встречей там, на берегу Дуная. Никакого сравнения. Никакого! Сейчас они вели себя, как давно преодолевшие барьер познания друг друга, любовники. Соскучившиеся по ласке, все еще воспринимающие друг друга, но давно лишенные того, что хотя бы отдаленно могло именоваться любовью.

– Извини, очевидно, я не из тех женщин, которые способны долго интриговать мужчин, – сухим, холодным голосом, произнесла Терезия, не оставляя Дмитрию никаких шансов для того, чтобы повторить свой натиск. – Причем даже тех, которые им очень нравятся.

Капитан недовольно покряхтел, нехотя поднялся вслед за ней и, все еще не зажигая лампы, спросил:

– Разве все получилось настолько плохо?

– Просто я слишком долго помнила ту нашу, первую утеху. Забыла, дура, что на то она и первая, чтобы запомнилась. Если только в самом деле запомнилась…

– Ну, уж тебе укорять себя не за что, – пробубнил Гродов, поспешно приводя себя в порядок. – Не знаю, как тебе со мной, но мне с тобой было хорошо. Даже очень…

– Ладно, капитан… За несколько сотен метров от нас передовая, на которой чуть ли не каждый час проливается чья-то кровь. И если уж нам с тобой выпало понежиться в объятиях друг друга, то это нужно ценить, а не выкаблучиваться по поводу собственных страстей. И все, больше об этом ни слова.

– Не спорю. Но оставляю за собою право вернуться к этому трогательному ночному «разговору» сразу же, как только кончится война.

– Если к тому времени я истоскуюсь по тебе так же, как перед этой ночью, считай, что тебе повезет: вызов будет принят.

Они вошли в штабное здание, в «командирский кубрик», и только тогда уже прощально расцеловались. Именно так, прощально… Суховато, без какой-либо интимной страсти…

16

Ни долго дозваниваться, ни столь же долго извиняться перед Бекетовым не пришлось. Как оказалось, начальник контрразведки только что закончил допрос одного из заброшенных в город румынских диверсантов, и теперь, полулежа, дремал прямо в кресле.

– Тебе-то чего не спится, капитан? – хрипловатым, полусонным голосом спросил он, едва дежурный доложил о звонке комбата. – Ты ведь пока еще не воюешь.

– Благоденствую в ближних тылах, товарищ полковник. Хотя и знаю, что с минуты на минуту могу снова оказаться на передовой. Впрочем, тревожу вас не по этому поводу.

– Понимаю, что не по этому.

– У меня здесь, в штабе, известная вам Атаманша.

– Кто? – неспешно, лениво спросил Бекетов.

– Терезия Атаманчук.

Гродов почувствовал, что в эти минуты полковник стряхнул с себя остатки сна и лишь после этого прохрипел:

– Какого дьявола она оказалась у тебя?

– Вовсе не потому, что истосковалась по моим нежностям, – поспешил развеять его подозрение комбат.

– По-моему, только этим и объясняется ее бросок через две передовые, – голос Бекетова становился все напористее. Он давно записал внедрение этого агента во вражеский стан в свой актив. Причем само появление Атаманши неким образом компенсировало то сомнительное приобретение, которое представало теперь в облике баронессы Валерии.

– Все намного сложнее. Она здесь по заданию.

– Пытается вербовать тебя в ряды королевской гвардии маршала Антонеску? – не отказался себе полковник в удовольствии съязвить.

– Она направляется в город. Дать ей трубку?

– Зачем терять время? Хоть какой-то транспорт у тебя есть?

 

– Бронемашина. Мотоцикл вышел из строя, нужен ремонт. Но я не решусь отправлять броневик в город; буквально через час-полтора он понадобится мне в бою.

– Не раньше чем через два.

– И тем не менее…

– Через два, и лишь в том случае, если румыны решатся идти в наступление вслед за отступающими пограничниками. Но ты прав: здесь твой броневик запросто могут конфисковать как праздношатающийся. Словом, доставляй ее к штабу майора Кречета. Оттуда Терезию перебросят к Лузановке, к черте города, ну а там ее подберет моя машина.

– Надеюсь, майор Кречет уже будет в курсе?

– Лично тебе уговаривать его не придется. – В штабе военно-морской базы ни для кого не было секретом, что отношения между Гродовым и командиром теперь уже почти несуществующего дивизиона Кречетом не сложились.

– Это сразу же упрощает ситуацию.

– Кстати, в штабе оборонительного района созревает очень любопытный план, в котором тебе будет отведена не последняя роль.

– Поступит приказ вновь вернуться на «румынский плацдарм»?

– Нет, конечно, хотя ход мыслей у тебя правильный.

– Так, значит… Словом, уже любопытно, – понял Гродов, что речь все-таки пойдет о десанте. Ясно, что не дунайском, и понятно, что конкретизировать, а тем более – обсуждать, созревающий план Бекетов сейчас не станет. Но главное, что замысел уже возник.

– Как только в этом вопросе все окончательно прояснится, я немедленно вызову тебя в штаб, – попытался снять горечь недосказанности полковник.

Положив трубку, комбат вопросительно взглянул на женщину. Она молчала, чувствуя себя виновной в той спешке, темп которой только что задала своим требованием как можно скорее перебросить ее в город.

– Возможно, утром ты уже сам окажешься на передовой, а мне засвечиваться здесь нельзя, – не поднимая головы, объяснила свое поведение Атаманша. – Хотя будь моя воля, я бы предпочла остаться с тобой до конца войны. Не прогнал бы? – женщина спросила об этом со всей мыслимой серьезностью, давая понять, что для нее это действительно важно.

– Разве что ради того, чтобы не подвергать тебя лишнему риску, чтобы дожила до конца войны.

– Именно это я и хотела услышать от тебя, капитан. Чего мне еще желать, стоя почти что на бруствере окопа?

– Вот именно, чего еще желать?

– Если уцелею, сразу же после войны буду писать тебе на одесский главпочтамт, до востребования, и на штаб военно-морской базы. Не поленись, поинтересуйся.

– Не поленюсь, – пообещал Гродов, подумав при этом: «Хотелось бы знать, на главпочтамт какого города мира следует отправлять письма, чтобы одно из них сумела перехватить баронесса Валерия?»

К штабу дивизиона капитан отправил Терезию на броневике, в сопровождении двух членов экипажа и своего ординарца. А все прощание их заключалось в церемонном потирании щекой о щеку.

17

Они шли и шли…

Измученные непрерывными боями и неутолимой в этой выжженной степи жаждой, израненные, униженные необходимостью в очередной раз отходить, сдавая врагу удобные, хорошо обжитые позиции.

– Далеко собрался, «граница»? – иронично поинтересовался один из тех бойцов Гродова, которые блаженствовали, лежа на наружном склоне бруствера и подставив лица лунному сиянию. Увы, днем полежать не удалось, нужно было срочно готовить линию обороны.

– На Приморский бульвар, свидание у меня там, – проворчал сержант-пограничник с перебинтованной головой и с противотанковым ружьем на плече.

– Поздновато подсуетился, сержант: увели твою кралю.

– То-то и оно: за вами, тыловиками зажиревшими, не угонишься.

– Хватит волну гнать, служивый! Тоже мне тыловиков нашел: на два дня перекурить-отмыться! Лучше садись, покурим, за жизнь поговорим…

– Утром ты уже будешь на передовой. Вот тогда и прикурить тебе дадут, и за жизнь с тобой пулеметно поговорят.

– Нервный народ какой-то пошел, – разудивлялся морской пехотинец.

– Служба на границе такая, – философски разъяснил ему однополчанин. – Ты же видишь: вместо ручных пулеметов и противотанковых ружей хлопцы до сих пор пограничные столбы на плечах перетаскивают.

Отход передовых частей начался после полуночи. Оставив небольшой заслон, который постреливал, играя румынам на нервах и создавая видимость обычной окопной жизни, моряки и пограничники скрытно отходили тремя колоннами. Две, относительно боеспособные части продвигались по кромке моря да по изрезанному балками прибрежью Большого Аджалыка, третья же – из-за большого количества санитарных носилок и кое-как передвигающихся раненых, больше напоминавшая эвакуацию лазарета, нежели передислокацию действующей части – шла кратчайшим путем, напрямик, почти по открытой степи, поспешно стекаясь к двум переброшенным через окопы трапам.

– Держи гранату, морячок, – сочувственно поделился усатый старшина-пограничник, спуская с носилок руку, в которой была зажата длинная ручка немецкой гранаты. – Для себя берег, на тот случай…

– Чего ж не использовал?

– Так ведь до того случая не дошло пока что, чудило! Но теперь чувствую, что тебе эта граната пригодится больше.

– Спасибо за «щедрость», браток.

– Не стоит благодарности, все равно ведь трофейная. Немного подлечусь – еще три таких же подарю, а то и покажу, где взять.

– Душевный ты человек, хоть и «граничник».

– Бери-бери, граната, считай, заговоренная. Авось и тебе не понадобится. Кстати, как тебя кличут?

– Лучший ефрейтор оборонительного района, вместе со всеми ее тылами, Дзвонарь[18].

– Что, действительно, Дзвонарь?

– А тебе что, в Одессе, на казачьей Пересыпи, бывать никогда не приходилось?! Так нас там чуть ли не половина Пересыпи – Дзвонари.

– Тогда считай, что перед тобой – то ли родственник, то ли однофамилец, поскольку фамилия у меня – Колокольников.

– Ну, сошлись два пустозвона, – незло пробрюзжал кто-то из дремавших в окопе. – Теперь уж точно поспать не дадут.

На эсминце прикрытия неожиданно заговорили орудия и по мощи звука комбат привычно определил: из стотридцатимиллиметровок палят, из главного калибра. Но вот почему они вдруг открыли огонь – этого понять не мог. То ли румыны зашевелились, заподозрив, что русские оставляют позиции, то ли корабельные канониры вдруг решили отвлечь их внимание, до утра загоняя в укрытия. Только теперь Гродов заметил: судно приблизилось к берегу настолько, что пулеметчики могли прочесывать очередями прибрежные низины, в которых вражеская пехота, очевидно, накапливалась для утреннего прорыва в тыл оборонявшимся.

«При такой интенсивности обработки, – подумалось Гродову, – румыны скорее решат, что русские готовятся к наступлению, чем к отходу. Но, как бы там ни было, действует командир эсминца грамотно, с пониманием и, – что особенно нравилось капитану, – с явной долей авантюризма».

– И кто же командует этим войском? – усталым, сипловатым голосом поинтересовался полковник, еще только подходя с группой своих штабистов к окопам морских пехотинцев.

– Капитан Гродов, – ответил тот же моряк, который только что стал обладателем «заговоренной» гранаты. – Лучший комбат военно-морской базы, а возможно, и всего оборонительного района.

– Вот как?! И где же его искать, вашего достойнейшего из достойных?

– Здесь он, – отозвался капитан, приближавшийся в это время к окопам. – Командир батальона Гродов. С кем имею честь?..

– Командир отступающего полка погранвойск КНВД Всеволодов. Даже страшно выговаривать это «отступающего», помня, что речь идет о пограничниках, которые обязаны умирать на том, единственном рубеже – на государственной границе, – который им был доверен еще до войны.

– Умереть всегда успеется. Я теперь сторонник другой тактики: «Изматывая, отступать, измотав – громить». Испробовал еще во время июльского рейда на румынскую территорию. Как ни странно, действует. Сожалею, товарищ полковник, что в последние дни уже не мог прикрывать ваши цепи огнем орудий.

– Хорошо хоть противнику не оставили батарею, а то ведь городу придется теперь туго.

– Вы отходите последними?

– Последние должны подойти через полчаса. Взвод прикрытия старшины Ковальского. – Словно бы подтверждая свое существование, взвод тут же огрызнулся двумя скупыми пулеметными очередями и прицельной ружейной стрельбой. – Только бы румыны раньше времени не сообразили, что полк уже отошел, и не ринулись в атаку. Эти ребята мне бы еще пригодились.

– …И сколько их еще поляжет, – задумчиво молвил капитан, полагая, что никакие слова утешения здесь не уместны.

Выступая в роли хозяина в штабе батальона, он угостил командира полка и начштаба раздобытым накануне его бойцами в Новой Дофиновке терпковатым красным вином и жестковатой, приправленной остатками брынзы, мамалыгой. Сам капитан, хоть и с трудом, но все же осваивался с этими непривычными степными блюдами еще там, на «румынском плацдарме», и тогда же убедился, что они наиболее приспособлены к степной жаре, неприхотливы, сытны и долговечны. А в соединении с красным вином – еще и блаженственны.

– Как бы там со временем ни оценивали оборонительные бои под Одессой, – вместо тоста произнес полковник, – у нас с тобой, капитан, у наших солдат совесть чиста. У всех: уже павших и все еще живых.

– Особенно – у павших, – поддержал его комбат.

Они выпили и, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит к востоку от них, на недалеком рубеже последнего заслона, помолчали.

– Повезло полковнику Осипову с твоим батальоном в виде пополнения, капитан. Честно признаюсь: пытался уговорить командование, чтобы твоих ребят пристегнули ко мне. Все равно половина твоих бойцов, особенно отряд майора Денщикова, к морской пехоте отношения не имеет, точно так же, как половина моего полка смутно представляет себе, что такое служба на границе.

– Стоит ли огорчаться, товарищ полковник? Так или иначе, сражаться нам суждено плечо в плечо. А если уж дойдет до уличных боев за каждый двор, каждый дом, от подразделений наших в любом случае одно упоминание останется.

18

Едва Гродов произнес это, как появился телефонист и сообщил, что его просит к телефону полковник Осипов. «Легок на помине», – улыбнулись друг другу при свете керосинки пирующие командиры.

– Пограничники через твои порядки уже прошли, комбат?

– И не только они, но также остатки полка 421-й стрелковой дивизии. Командир пограничников полковник Всеволодов находится сейчас рядом со мной на КП. Ждем отхода его взвода прикрытия. Желаете говорить с полковником?

– Со Всеволодовым мы сегодня уже общались, – сухо заметил командир полка морской пехоты. – По телефону, естественно.

– Передаю ему привет, – поспешил размягчить сухость наставника морской пехоты Гродов.

– Значит, он все-таки отходит к Крыжановке, на основную линию обороны?

– Собственно, уже отошел. Почти весь личный состав, во главе с полковым комиссаром, уже там.

– Вот видишь… А мне хотелось надеяться, что он со своим полком или с тем, что от него осталось, займет оборону вместе с твоим батальоном, – не скрывал своего разочарования Осипов. – Пусть даже вторым эшелоном. Однако Всеволодов решительно воспротивился, требуя отвода своих подразделений на основной рубеж и хотя бы временной передышки, – не очень-то заботился Осипов о том, чтобы командир пограничников не догадался о сути их разговора.

– Таковым, очевидно, было решение командования дивизии и Восточного сектора обороны, – проговорил комбат, стараясь не встречаться при этом взглядом с полковником.

– Прежде всего, таковым было его собственное решение, – не собирался щадить своего коллегу Осипов. И присутствие Всеволодова при этом разговоре его не смущало. – Тебе ведь хорошо известно, что это не обычная армейская часть, а полк войск НКВД. От решения его командира зависит многое, к нему прислушиваются, с ним трудно не считаться. Впрочем, к черту подробности, капитан. Возьми карту.

– Она под рукой.

Поняв, что дальнейшее его присутствие при этом разговоре уже не имеет смысла, командир пограничников поднялся, прощально сжал предплечье капитана и вышел.

– Будем взаимодействовать, комбат, – бросил уже из-за двери. – Как только обоснуюсь, тут же налажу связь.

Гродов заверил его, что за связью дело не станет, и вновь приготовился слушать своего командира полка.

– Последний рубеж обороны Восточного сектора, – не заставил себя ждать Осипов, – в штабе оборонительного района, похоже, прокладывали циркулем. Так вот, представь себе, что ты тоже ведешь циркулем от западных окраин Протопоповки, выходящих к Хаджибейскому лиману, мимо северных окраин этого же села – и вплоть до западного берега лимана Куяльницкого. Ну а дальше – от восточного берега этого же лимана – проводи линию южнее юго-восточной окраины поселка Гильдендорф[19], затем, полукругом, по северо-восточной окраине Корсунцев – к Крыжановке и до берега Одесского залива, оставляя при этом за передовой село Фонтанку и 29-ю береговую батарею капитана Ковальчука, вместе со штабом дивизиона. Вот так она теперь будет выглядеть – очередная «последняя» линия обороны.

 

«Значит, дни батареи капитана Ковальчука тоже сочтены, – с досадой подумалось комбату, когда перед ним вырисовался предельно сжатый и приближенный к городу полукруг новой и последней линии обороны Восточного сектора. А ведь на ее артиллерийскую поддержку Гродов рассчитывал сейчас куда больше, нежели на поддержку корабельной артиллерии. Эсминцы – птицы вольные: пришли, ушли… Пока комендоры разберутся с целями, пока пристреляют стволы главного калибра… А береговая батарея здесь давно, чуть ли не каждый холмик, каждое деревце – пристреляны».

– Но, я так понимаю, что мой батальон по-прежнему остается на своих позициях?..

– Как и весь наш полк. Следи по карте. От того места в районе Корсунцев, где новая линия будет пересекаться с железнодорожной веткой, проведи линию до Большого Аджалыкского лимана по северной оконечности Александровки. Это и есть та временная линия, которая призвана: первое – не допустить прорыва румын к морю; второе – обеспечить создание хорошо укрепленной основной линии обороны. На большей части этой линии оборону будут держать бойцы 421-й стрелковой дивизии и батальон народного ополчения. На остальной – наш полк, на который также возложено патрулирование западного побережья Аджалыка.

– Дабы не допустить форсированного прорыва врага через лиман, – признал правильность такого решения Гродов.

– Считаешь, что такой вариант прорыва противник исключил?

– Не считаю. Наоборот, участок побережья до северной оконечности Вапнярки мой батальон возьмет на себя.

– Именно об этом я и хотел просить тебя. Хотя и понимаю, что в боевых порядках твоих каждый штык – на вес победы.

Они помолчали, как бы придавая этим молчанием вес своим словам.

– Сколько дней нам придется держаться на этих промежуточных рубежах? – спросил Гродов.

– Уверен, что дня три-четыре, не меньше[20]. Кстати, к тому времени нужно будет перебазировать куда-то вглубь обороны 29-ю береговую батарею. А скорее всего взорвать ее.

– Что при нынешней ситуации вполне объяснимо и оправданно, – мрачно согласился с ним комбат.

– Ну, ты как, к обороне готов? Перешеек, в общем-то, удобный: довольно узкий, к тому же, с одной стороны – Большой Аджалык, с другой – морской залив. Еще бы местность чуть гористее – и можно было бы…

– Я и так чувствую себя царем Леонидом, пришедшим со своими тремястами обреченными спартанцами под Фермопилы.

– Знаю, что ты мастак на всякие там тактические ловушки. В этот раз тоже придумал что-нибудь эдакое?..

– Да есть тут кое-какие задумки, есть…

– Ладно, не конкретизируй. Утром появлюсь у тебя, вместе осмотрим позиции, тогда и продемонстрируешь. Так что будем ждать утра.

«Вот только стоит ли… ждать этого утра? – мысленно усомнился Дмитрий. – Может быть, в том и беда наша, что мы постоянно чего-то ждем, постоянно стремимся опережать то время, которое нам еще только велено прожить?»

18Фамилия образована от украинского слова «дзвин», что в переводе означает «колокол».
19До войны это была известная на юге Украины немецкая колония, впоследствии переименованная в поселок Красноселка, и поныне существующий в виде дальнего пригорода Одессы.
20В реальности на этом, условно говоря, промежуточном, рубеже морским пехотинцам и стрелкам 421-й дивизии пришлось держаться более пяти суток. Установить этот рубеж им пришлось 25 августа, а отойти на основной рубеж, который был определен Военным советом оборонительного района как последний, с которого уже ни шагу назад, им было позволено лишь 1 октября 1941 года.
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»