Текст

Ленинский проспект Текст

3.00
Читать фрагмент
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Мне восемь лет, я учусь в третьем классе. У меня замечательная мама и в школе одни пятерки. Моя мама работает в библиотеке имени Крупской. Она выдает людям книги, чтобы они читали и были умными. После школы я часто иду в библиотеку, помогаю маме, а потом готовлю уроки в читальном зале.

Я живу в городе-герое Москве, столице Союза Советских Социалистических Республик. Городе пяти морей. В Москве расположены Красная площадь, «Детский мир» и ВДНХ. Это самый красивый город на свете. Мама говорит, что все жители планеты завидуют нам.

А папа у меня полярник. Он работает на Северном полюсе, и я его никогда не видела. Но мама говорит, что он скоро вернется и привезет мне в подарок настоящего белого медведя. Я очень люблю книжки про полярников. Особенно мультфильм про медвежонка Умку.

А еще мы с мамой читали «Божественную комедию» Данте Алигьери. Мама даже хотела назвать меня Беатриче, когда я только родилась, но папа не разрешил. И меня назвали Машей, в честь его бабушки. А потом он уехал на Северный полюс. Но скоро приедет. Если честно, мое имя мне не очень нравится. Лучше бы меня назвали Суламифь.

Когда я вырасту, я буду работать в библиотеке. А еще я куплю маме шубу, большую-большую. Она у меня самая красивая. Моя мама говорит, что если чего-то очень-очень захотеть, то желание непременно сбудется. Дедушка Мороз, пожалуйста, сделай так, чтобы я побыстрее выросла. Я очень люблю свою маму.

Маша Оболдина,

ученица 3 «Б» класса средней школы № 1213 города Москвы.

* * *

Стареют. Все им не так. Пора выгонять на улицу. Засиделись они у меня. Умрут и что потом? За собой потащат! А ведь умрут, если уже не умерли. Странный запах преследует меня. А новых не видно. Новые обходят меня стороной. Ни одной новой мысли!

Долго я так сидел.

Все не так! Вместо того чтобы открывать и закрывать горизонты, доставлять радость, дарить ласты или крылья, – шаркают тапочками на своих дребезжащих ногах и требуют внимания. Как будто они мне родственники. Вместо того чтобы развлекать, утомляют.

Хлопнуть бы дверью, чтобы с петель, чтобы потолок осыпался. Мысленно хлопаю дверью. Нет, не так. Хлопнуть бы, чтобы вздрогнули… И снова не так.

Бывает, заскочишь в метро, захлопнутся дверцы вагона, хлопнешься на свободное место, мелькнешь взглядом по сторонам (мука смертная, если рядом старушка стоит или беременная), а напротив сидит старичок, и нет в нем ничего особенного, ни мудрого взгляда, ни белой бороды до пояса и никакого интереса к тебе. Но он напротив. Мы летим в черном туннеле, слегка покачиваясь вместе с вагоном, в одном направлении, а мне кажется, что передо мною сам Господь Бог. Нет, не так – я перед Господом. Со всеми глупостями, включая мысли о старике, с нелепой попыткой, хотя бы на миг, перед этим стариком, не множить глупости. Ведь стоит заговорить: обычный старик, с дачи возвращается, как доказательство – охапка полевых цветов. И внуки у него есть. Впрочем, я никогда не пробовал заговорить. О чем? Если это Он: каждый раз Он будет прикидываться кем-то другим. В прошлый четверг Он был лет на двадцать моложе, с еле заметной проседью, с дерматиновым портфелем на двух замках. А если я ошибаюсь: всякий раз это будет кто-то другой.

«Осторожно, двери закрываются».

Хлопнуть бы ими что есть мочи. Чтобы вздрогнули.

Нет, не так. Хлопнуть бы ими…

Долго я так сидел. Покачиваясь. Словно случилось что. Что?

Вид из окна

Кадр 1. Дети пекут куличи.

Кадр 2. Соседка не может припарковаться.

Кадр 3. В мусорном баке существо, утратившее возраст и пол, отделяет зерна от плевел.

Несколько маленьких рук вцепилось в ведерко. Соседка давит на газ и на тормоз, крутит руль вправо-влево, крутит головой. Бесполое существо примеряет изъеденный молью шарфик.

Мамы и бабушки растаскивают орущих детей и внуков.

Соседка перегораживает проезжую часть и глохнет.

Существо, лишенное возраста, прячет шарфик в бездонную матерчатую сумку.

Я стою у окна.

Я не вижу себя со стороны. Во всяком случае, другие видят меня по-иному, каждый по-своему.

Чуть поодаль от меня (единственного, которого я не вижу со стороны) стоит стул, на котором я просидел неизвестно сколько времени.

Долго я так стоял, наблюдал. Не сравнивал, не противопоставлял себя. Просто так. Пока не остыл, как чай.

– Ты же ни на что не способен. Тряпка! Посмотри на себя! Всюду люди как люди. Тобой полы подтирать! Нет, ты посмотри!.. Сколько лет я прошу тебя сделать ребенка? Другая бы на моем месте…

У меня пронзительно тонкие стены, до неприличия, и какой-то особый, обостренный слух. Я слышу не только голос Эльвиры: Ты же ни на что не способен. Тряпка! – его слышат и другие соседи по лестничной клетке. Нет, я слышу, как Серафим молчит, как наливается кровью, как он встает, кладет свою длань на изрыгающий проклятья рот и тут же отдергивает укушенную руку. Я слышу глухую борьбу за стеной, я слышу паденье, стоны…

Это происходит каждую субботу, с девяти до десяти утра.

Еще каких-нибудь пять минут, и она его простит.

При выборе врат материнского чрева можно ошибиться, – предупреждает путеводитель по Бардо Тедол. – Даже если чрево покажется тебе хорошим, не соблазняйся им, а если покажется плохим, не испытывай отвращения. Освободись от влечения и отвращения, от желания брать и избегать, достигни полного беспристрастия – в этом величайшее из искусств; думай так:

«О! Я должен родиться великим царем, или брахманом, подобным дереву сал, или сыном того, кто наделен силами сидхи, или в семье с безупречной родословной, или в касте ревностных почитателей религии; рожденный так, я должен обладать великими достоинствами, чтобы служить всем живым существам». С этой мыслью направь свое желание и войди в чрево, представь себе, что чрево, в которое ты входишь, – небесная обитель.

Они молча курят в постели: Эльвира, с припухшей верхней губой, и Серафим. На ребре ладони у Серафима свежий лейкопластырь. Кто знает, быть может, положено начало новой жизни? Дым, легким виденьем… нет, не так, – дым, плавным движеньем руки, уплывает в открытую форточку, на свежий воздух. Чресла Эльвиры заботливо прикрыты белым крылом простыни.

Смотрю на него. На крыло. Тук-тук, тук. Смотрю сквозь бежевые обои в полоску, сквозь бетонную стену, разделяющую наши квартиры. Тук-тук, тук, тук-тук, тук в голове.

Процесс случки – пробую вызвать в себе отвращение – совокупления плюса с минусом дает безумный выброс энергии. Даже тучи рождают молнии, а с виду однополые существа. Я не хочу говорить о двух полушариях мозга, не могу представить, что познаешь в тот миг, когда между ними коитус. Знаю только, мысли от этого не рождаются, – это все равно что подцепить триппер. Можно вспомнить устройство реактивного двигателя…

– Онанист. – Эльвира поднялась с постели и, завернувшись с головой в простыню, только глаза сверкают, стоит перед тонкой до неприличия стеной.

Неправда – я отвожу взгляд, – она не может этого сказать.

Меня раздражает восточная красота Эльвиры, я не понимаю эту красоту; больше – я чувствую какую-то глухую враждебность. Темные силы заключены в ее тяжелых волосах. Мне кажется удивительным, почему Серафим не относит «онанист» на свой счет. Даже если неправда, почему он так уверен?

Слышу, как зашумела вода в их старом унитазе.

– Ты что-то сказала?

Ничего она не сказала! Что она может сказать?

Эльвира распахнула простыню, – те же тяжелые волосы, что и на голове, тот же темный взгляд, может, еще темнее, – и улыбнулась сверху. Краткий миг, – я слышал, как простыня белым занавесом закрыла сцену; всего мгновенье – но темный свет, бьющий из расселины, еще долго притягивал мой взгляд.

– Сходи за хлебом.

– Я занят.

– Ну, джана!

И снова шум воды в унитазе.

– А я пока приберусь.

Для полной картины не хватает тараканов на кухне, – мелькает зловредная мысль. Но чего нет, того нет. Лапки тараканов, усы создают характерные колебания в воздухе. Жизнь вибрирует.

– Джана!!

– Что?!

Как же она вибрирует! Меня раздражает их манера кричать через пространство – пусть небольшое, пусть замкнутое, – вместо того, чтобы сделать шаг навстречу друг другу. Раздражают горы немытой посуды и вечное кап-кап-кап…

Вашу мать! Вызовите слесаря! – хочется заорать так, чтобы оглохли. – И замолчите, наконец!

– Ну, джана!

Не слышат. Они не знают моих желаний. Когда человек счастлив, он слышит только себя.

Слесаря!!!

А если и впрямь заорать?

На лестничной клетке сталкиваюсь с Серафимом – сияние от лица его. Не здороваюсь и никогда не поздороваюсь. В прошлый четверг я сказал «Привет!», а он не ответил.

– Привет! – говорит Серафим.

– Привет.

Нам не о чем говорить, нечего скрывать. Мы ждем лифт: без скрупулезного рассматривания собственных ботинок или надписей на стенах, без напряжения. Хотя вот эта: «Сирафим гандон», – вызывает улыбку наличием орфографических ошибок в таких, казалось бы, знакомых с детства словах. Любопытно, кому из тинейджеров он запретил курить в подъезде? Спросить?

– На улицу, воздухом подышать?

– В магазин.

– Понятно…

С ним легко молчать, даже в лифте застрять не страшно, – будто и нет никого. Только углекислый газ выделяется. А впрочем, не намеряй ему Господь двух метров, я бы и этого не заметил. Большой он какой-то. Хорошо, что люди не читают чужие мысли. Или читают? Будь я моложе, здесь бы на полстены красовалось: «Эльвира – пиз (дальше замазано)!»

Затихла лебедка, доставив кабину на девятый этаж. Я улыбнулся своим мыслям откуда-то сверху, почти как она, и среди мыслей не выделил Серафима. Раздолбанные тысячами людей, подрагивая, разъехались двери лифта. «Представь себе, что чрево, в которое ты входишь, – небесная обитель».

– Деньги забыл! – удивился Серафим.

«Представь себе, что чрево»… и я вошел.

Сомкнулись воды… тьфу, сомкнулись двери за спиной. Матка вздрогнула, загудела и начала опускаться. Я огляделся, внимательный к деталям: все как обычно. Восьмой этаж: я ничего не испытываю; пульс нормальный. Седьмой: где же мое воображение? Шестой: допустим, стальной трос, на который подвешена кабина – пуповина, и если ее обрезать… Лебедка остановилась. Я снова улыбнулся: шестой этаж, и если ее обрезать… Говорят, ребенок может улыбаться в утробе матери. Чему? ведь он ничего не видит?.. Если ее обрезать – будет выкидыш! Погас свет.

Перестань улыбаться, придурок! надо было сразу нажать на кнопку вызова! Ты хотя бы помнишь, где она? – От неожиданности я забыл, где находится панель с кнопками, и теперь, без приказов самому себе, мог растеряться. – Вытяни вперед правую руку! – В кромешной тьме, осторожно протягивая руку, вдруг подумал: а где подтвержденье? может, мне только кажется, и на самом деле нет у меня никакой правой руки? всего лишь мои представленья? Но тут, коснувшись чего-то влажного, скользкого, липкого, успокоился. Свежий плевок на стене – вспомнил недавний осмотр кабины – он! И словно при электрическом освещении представил картину в целом.

– Свиньи! – с досады, с размаха, вкладывая всю горечь в удар, врезал ногой в стену. – Подонки!

– Вандалы! – тут же раздалось на лестничной клетке. – Перестаньте ломать лифт! Сейчас приедет милиция!

В 108-м отделении милиции на меня решили повесить все изуродованные лифты Гагаринского района за последний год. Младший лейтенант Шпак не видел другого варианта стать старшим лейтенантом и раскручивал меня по полной. Мы смотрели одни и те же фильмы и понимали друг друга с полуслова. Я играл в несознанку, он давил фактами.

– Двенадцатого января две тысячи первого года по адресу улица Орджоникидзе, дом 44, в подъезде № 5 неустановленными личностями (Шпак оторвался от листа бумаги, внимательно посмотрел мне в глаза; исправил ошибку), неустановленной личностью был выведен из строя лифт. Используя тупой тяжелый предмет, предположительно лом, злоумышленник (лейтенант недовольно поморщился) разворотил железные двери и, проникнув внутрь кабины, сделал пролом в стене. После чего, разбив лампочку, скрылся с места преступления. (С холодным интересом взглянул на меня.) Так, так, так… Знакомый почерк.

Я представил себя с ломом в руке.

– Девятнадцатого января две тысячи первого года по адресу улица Вавилова, дом 17, в подъезде № 1 неустановленной личностью (все последующие нападения предусмотрительно происходили в единственном числе) была подожжена и полностью сгорела кабина лифта. Экспертиза показала: перед тем как поджечь, кабину облили бензином.

– Ку-клукс-клан какой-то.

– Двадцать шестого января (Шпак решил не реагировать на реплики подозреваемого) две тысячи первого года по адресу: улица Академика Королева, дом 14, в подъезде № 3 неустановленной личностью была вырвана из кабины лифта и унесена в неизвестном направлении панель с кнопками, а на дверях кабины (и снова глаза в глаза) черным фломастером написано: «Кони», – буквы печатные; и нарисована эмблема спортивного клуба ЦСКА.

– Двадцать третьего февраля…

Особенно меня поразило восьмое марта, точнее, женские гениталии, «прорисованные с особой тщательностью», – цитирую протокол; точнее, не сами гениталии, а их размер – от пола до потолка.

– Тридцать первого марта две тысячи первого года по адресу…

Меня загоняли в угол. С каждым новым нераскрытым преступлением фигура террориста прибавляла в весе и, судя по взгляду младшего лейтенанта, отчетливо приобретала мои черты. Когда мы приблизились к маю – весь апрель я беспредельничал, – невыносимо захотелось принести себя в жертву кровавому образу и взять вину на себя.

– Pardon, – от страха за будущее я перешел на французский, – возле каждого подъезда установлены камеры видеонаблюдения. Быть может, имеет смысл просмотреть записи?

– А ты не так прост. – Наверное, мой французский произвел впечатление, и Шпак перешел на «ты». – Еще насмотришься.

Мысль, что я могу увидеть на экране, как выхожу из разных подъездов, поразила своей нелепостью. Я начал судорожно вспоминать, когда и в какие подъезды заходил.

– Девятого мая…

Зачем же девятого?.. Они могут сделать видеомонтаж, этот Шпак, он на все способен! Где я был девятого мая? Наверняка ведь куда-то заходил?..

Так продолжалось до двадцать восьмого июня. На этой дате дверь в кабинет распахнулась, и краснощекий майор, по-хозяйски зайдя в комнату, пригласил за собой Зинаиду Петровну.

Зинаида Петровна, милая старушка, сдавшая меня ментам, страдала провалами памяти. Она жила на первом этаже и всю жизнь, сколько я ее помню, жила бабушкой. Лет двадцать назад их было трое, они сидели на лавочке перед подъездом, и я был уверен, что это ведьмы. Иногда ведьмы подзывали меня, протягивали карамельки и говорили: «Бери, не бойся!», а баба Валя добавляла: «Нам бы твои зубы!» Отказываться было страшно. «Что надо сказать?..» Сжимая в горячей ладошке «Гусиные лапки», я бежал за угол дома и там, после мучительных колебаний, выбрасывал гостинцы. Затем баба Валя умерла, а квартиру бабы Нади продали внуки, забрав старушку к себе. Кто-то говорил, что она сейчас в доме для престарелых, где-то в Мытищах, что уже не встает и в знак протеста ходит под себя, а нянечки ее за это бьют, и никто ее не навещает, даже по праздникам. Так вот, Зинаида Петровна все вспомнила – и бабу Валю, и бабу Надю, и меня:

– Сначала я подумала, что это бандиты! Сами знаете, какая жизнь пошла. Хоть телевизор не включай!

Опомнилась!.. От долгого сидения на краешке стула заныла спина. Я посмотрел на майора – здесь для него все ясно, мыслями он не здесь; можно немного расслабиться, – и поменял позу: старая обезьяна представляет банан. Вместо обещанного (дома мог застыть и сидеть часами), вместо ожидаемого облегчения – свинцовая волна усталости по телу. Сомкнуть веки, закрыть глаза, не быть; пусть течет, как течет, лишь бы не трогали; не участвовать.

Открой глаза, придурок! Ты вызываешь подозрения! – Да, пошел ты!.. – давлю внезапный приступ страха. – Не паникуй.

– Должен вас предупредить об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Зинаида Петровна перепугалась:

– Предупреди, родимый, предупреди.

Тело майора покинуло помещение.

Разваливают уголовное дело, – все, что осталось от лейтенанта, одна тоскливая мысль, – перспективное дело разваливают.

– Я Надю тоже предупреждала, – не могла успокоиться пенсионерка…

Все-таки мысли редкие суки.

– Не будь дурой, говорю, за бутылку водки убивают, а тут целая квартира. Ко мне вон тоже приходят, – она посмотрела на нас со Шпаком, – такие же молодые. Будто вам больше заняться нечем. Мы, говорят, будем три тысячи рублей каждый месяц платить. Государство вас стариков забросило, не может обеспечить достойную старость, а мы хотим, чтобы вы подольше жили. Справедливость должна восторжествовать. Мы работаем от правительства города Москвы. А сами бумажку в нос тычут и где паспорт лежит спрашивают. Как же!.. Так я и подписала. Да хоть от президента! – Зинаида Петровна с вызовом посмотрела на Шпака. – Отравят тебя! Я ей так и сказала – отравят!

У меня железное алиби! – рассматривая закругленные носы собственных туфель, вспомнил, наконец, девятое мая. – Как я забыл?

На свободе меня ожидало яркое солнце. Опьяненные солнцем люди спешили за водкой, сама природа толкала их. Она хотела выпить с бабой Надей, с майором, с Эльвирой, с каждым из ныне живущих и где-нибудь на шестимиллиардной рюмке, утратив все свои тайны, потеряв контроль над собой, сломаться и захрапеть под кустом. Пусть пьяные птицы, качаясь, поют на ветках. На тонких ветках, – думал я по пути в гастроном, – пусть!

До магазина с нормальными ценами ходу минут десять (кыш с дороги! вороны и воробьи; голуби – кыш!), я рассчитывал оказаться у цели через три, максимум пять минут. Но… с каждым шагом желание природы слабело.

А тут еще, возле самого входа в гастроном, баба Валя с протянутой рукой. – Подайте, Христа ради! – И не то чтобы двойник или одного лица с покойницей, но и ошибиться невозможно. Поставь несколько старушек в ряд, как на опознании, попроси указать на соседку, умершую семь лет назад, – не задумаюсь, – да вон она, у дверей. Людской поток огибает ее, словно камень, не замечая.

…вода и камень… не слитно и нераздельно… две природы одной природы… просто стоит, обозначая: мы рядом… всякая мелочь крутится в голове, когда выгребаешь мелочь, бумажки оставляя в карманах.

– Дай Бог здоровья!

Что мне здоровье? Только старики желают здоровья, каждый думает о себе. Может, бумажку дать, что поменьше?

– Как вас зовут, бабушка?

– А зачем тебе? – Старушка от греха подальше прячет мелочь, не пересчитывая.

Действительно, зачем?

– В церковь зайду, свечку поставлю за здравие.

Небольшая пауза.

– Раба Божья Валентина, так и напиши, не забудь. – И заплакала, просто так.

Чуден мир, если им любоваться, чуден! Даже имена совпадают. Если бы ты знала, кто ты сейчас… раба Божья Валентина. Почему ты ничего не знаешь о себе? Почему мы беззащитны, как брошенные дома, кто хочет, тот и хозяйничает внутри?

– Баба Валя, не надо! – Решаю оставить бумажку среди других бумажек, может, и вправду зайду? Куплю пару свечей по десять… или нет, по пять рублей: одну за здравие, другую за упокой; оставлю записку. Главное, алтари не перепутать: справа за здравие, слева за упокой; по-моему, так. По правую руку от Спасителя спасенные, по левую пребывающие в геенне огненной. – Не плачьте, баба Валя, пустое!

Лет пятьдесят назад кто-то с радостью целовал твои слезы. Тот, кто с радостью целовал твои слезы, не мог видеть глубоких морщин твоих (его бы вывернуло наизнанку, сумей он только представить эти трещины), но они были всегда, они записаны за тобой. Тебя любили вместе с ними!

Гимн природе

 
Ты показываешь нам сущую малость,
Ты показываешь ровно столько,
Чтобы мы не потеряли рассудок,
Чтобы мы дорожили им.
Как бы нам изменить рассудок,
Потерять и найти рассудок,
Как бы нам заменить рассудок,
Чтобы видеть, что знаешь ты?
 

Безумно косноязычно…

Я огляделся. Поток огибает меня словно камень: никто не заденет словом или плечом; сумкой, груженной колбасой, макаронами, хлебом; взглядом, тяжелым как сумка с колбасой, с макаронами, с хлебом; никто не накормит колбасой, макаронами, хлебом! – не отодвинет, застрявшего в этих дверях, уставшей рукой.

– Послушайте!.. – Некто с брюшком и залысиной шарахнулся в сторону; по-моему, женщина лет сорока пяти… нет, не уверен. – Постойте!..

Никогда не умел объясниться в любви – тут же, вместо округлых форм возникали углы, – мгновенно (после первой крови) сдавался.

– Постойте!.. – Мужчина, споткнувшись на входе, ускорил шаги.

– Вы не подскажете? – Нет, никто не подскажет. Она не подскажет!

– … ы-ы-ы… не подскажете… ы-ы-ы?!.

А без любви – пожалуйста: сочные груди, круглая задница, – все хорошо без любви. Зубы – кораллы, глаза – аметисты, кожа как бархат, волосы шелку подобны, – когда без любви.

А без любви… круглая задница ты!

– Стыдно тебе, стоит тут, меня заслоняет, – старушка бормочет под нос, – дал-то всего три рубля. Бога побойся.

– Пять.

Раба Божья быстро и часто моргает. Такое бывает: что-то себе бубнишь и вдруг отвечают.

– Все хорошо, баба Валя.

Старушка перестала моргать.

– Стой здесь, не уходи.

– Сыночек, даже на хлеб не хватит!

– Договорились?

Старушка согласно кивает:

– Ей-богу, не хватит! – Крестится. – Вот тебе крест!

– Не уходи, я мигом.

Молочный, мясной, хлебный, кондитерский, следом винный, – я проскочил с разбега отдел и вернулся назад.

Лучше всего в хлебном: румяные детские щеки, все эти булочки-булки. Хуже всего в мясном.

В кондитерском было нудно, не то чтобы людно – долго. Продавщица в красном берете, с глазами, как мармелад, очередь из ничего создавала. Я, удлинив на человека хвост, приготовился ждать. Двести «Мечты», двести «Гусиных лапок», двести «Москвички»… что еще надо взять?

– Нельзя ли чуть-чуть живее?..

Двести «Мечты», двести «Гусиных лапок», двести «Москвички»… двести «Му-му»… Стоим, будто время в аду! Двести «Му-му»… Я посмотрел в окно: небо серо как кассовый аппарат. Ну?! пробивайнетомипробивай быстрее! выдай свой (еле сдержался какой) чек!

– Молодой человек, не хамите!

У-у-у-у-у-у-у!!!

Очередь зашевелились, словно сейчас, на глазах ценники изменили, добавив четыре нуля. Взрослые, озираясь, незаметно жались друг к другу, заплакали малые дети в количестве двух человек.

У-у-у-у-у-у-у!!! – что-то внутри завыло.

Баба Валя меня не дождалась. Никто не христарадничал перед входом. Между урной и дверями образовалась пустота, значит, дело не в конкурентах. Может, по нужде отошла? Решил подождать. Чтобы никому не мешать, занял ее место. Сунул руку в бумажный пакет, вытащил карамельку, оказалась «Мечта». Зажал конфету в руке. «Мечта» не таяла. С легкой кислинкой, – вспомнил вкус карамели, – на любителя.

– Такой молодой, а туда же! Иди на завод, работай! – возмутился пенсионер протянутой руке. – Куда мы только катимся? – И, плюнув себе под ноги, довольно бодрой походкой прошел в гастроном.

Она говорила о хлебе, – вспомнил недавний разговор. Может, внутрь зашла? Я вернулся в магазин, проверил всех, до человека – бабы Вали не было; встретил пенсионера в винном отделе, тот смутился, сделал вид, что со мной незнаком. Я отвернулся. В прошлый четверг Он был лет на двадцать моложе, с еле заметной проседью, с дерматиновым портфелем на двух замках. Мы летели в черном туннеле, слегка покачиваясь вместе с вагоном, в одном направлении, от «Парка культуры» до «Сокольников». Я развернулся, – вспомни битком набитый вагон. Тебе никто не уступил места, Тебя не замечали. Не говори, что Тебя не было. Ты стоял молчаливым укором, Ты молчал, словно памятник!

Только не надо плевать Себе под ноги, это за гранью моих представлений.

Впрочем, каждый раз Ты будешь прикидываться кем-то другим, действовать по ситуации.

А если я ошибаюсь: всякий раз Ты будешь кто-то другой.

Вернувшись на улицу, я занял бабы Валино место. Рядом со мной, словно игрушечные, прыгали воробьи. Где ее носит! Пересекаться в очередной раз с пенсионером не хотелось. Может, по большой нужде отошла? Я разжал кулак – «Мечта» не таяла. Развернул фантик: «Цыпа, цыпа, цыпа…» – кинул «Мечту» воробьям, те не клюнули на мечту. Достал «Москвичку», – не клюнули на москвичку. Поганые настали времена, некого конфетами угостить. Подумают или маньяк или террорист: не изнасилует, так отравит…

Бросив пакет с конфетами в урну, я зашагал по улице. Елы-палы, целый килограмм! На углу дома остановился: надо было Серафиму отдать, тот ничего не боится. Вернулся назад, огляделся. Баба Валя не появилась. Урна, конечно, загажена, но не так чтобы очень. Выждав удобный момент, быстро засунул руку… Пакет почти не испачкался.

Пенсионер с бутылкой водки застыл в дверях. Я смутился, чуть не бросил пакет назад, но сдержался – выйдет еще глупее, – сделал вид, что мы со стариком незнакомы. Пенсионер плюнул себе под ноги и, довольно бодрой походкой, зашагал прочь. Метров через двадцать обернулся и снова плюнул, успокоенный тем, что я слежу за ним.

– Старый болван!

Пакет действительно почти не испачкался, только в одном месте образовалось жирное пятно, и появился слабо уловимый запах селедки. Пятно не стиралось.

– Твоя Эльвира обожает конфеты, я-то знаю, постоянно фантиками шуршит. Только не говори, что от меня, – уговаривал незримого Серафима принять пакет. – Восточные женщины душу продадут за сладости: халва, хурма, пахлава. У них даже мечети как торты «Безе», с минаретами по углам из белого шоколада. Взгляни на арабскую вязь – словно кремом написано.

Я поплевал на пятно. Пятно не стиралось.

– В процессе долгого исторического развития, напрямую связанного с проблемами миграции народонаселения, они утратили паранджу. Слияние Востока и Запада сулит человечеству необычайный прогресс, у вас будет очаровательный ребенок, возможно, девочка. – Я натирал масляное пятно, словно волшебную лампу Аладдина. – И все-таки, лучше бы она ее не снимала. Тебе не кажется? – Серафим промолчал. – Есть в этом какой-то грех.

На слове «грех» я успокоился. Довольно симпатичное пятно, – оценил пятно на расстоянии вытянутой руки. Все пакеты как пакеты, а этот… можно сказать, дизайнерская работа. Она тебя еще в щечку поцелует. Я поморщился, приблизив ладонь к носу: пальцы воняли селедкой. Оставалось придумать способ доставки, чтобы без подозрений. Вариантов возникло несколько.

Звонок в дверь. Джана, открой! Через минуту второй звонок. Ты слышишь? Через минуту третий. Кто там? – Серафим, в отличие от жены, открывает не спрашивая…

Звонок в дверь. Джана, открой! Через минуту второй звонок. Дверь распахивается. Привет. Привет. Эльвира с кухни: кто там? Серафим, через плечо: сосед. Сосед: я вот тут конфеты купил. Небольшая пауза. Соли не будет?.. Ходил в магазин за солью и забыл…

Третий вариант. Жду на лестничной клетке… Несерьезно.

Четвертый. Сижу на лавочке перед подъездом… Отпадает.

Если бы мы вместе застряли в лифте!..

Остановился на шестом варианте: на детской площадке. Дети после обеда видят дневные сны (счастливое время), потом их, правда, расспрашивают: Тебе что-нибудь снилось? Дя! Собачка? Дя! Ты с ней играл? Дя! А как звали твою собачку? Бабака. Собака? Дя!

Между песочницей и кустами сирени деревянная скамья с железной спинкой и подлокотниками. Если сесть боком: подъезд как на ладони. Лучшего места для наблюдения не придумать. Чуть в стороне железные качели. Скрип качелей сводит меня с ума. Маленькие садисты становятся в очередь, чтобы испытать чувство полета. Каждое утро я планирую спилить их ближайшей ночью. Однажды не выдержу, и наряд милиции застукает меня во втором часу ночи с лобзиком в руке. Младший лейтенант Шпак из Золушки превратится в принцессу, в старшего лейтенанта. Каждую весну площадку красят масляной краской, и каждый раз в какой-то тыквенный цвет.

Я обогнул кусты. На детской площадке целовались влюбленные. Было в их поцелуях легкое остервенение, идущее от возраста – ему под шестьдесят, ей за сорок, – последний, отчаянный демарш. Она сжимала свои коленки на излете сексуальной жизни, на самом краю бездны; он терзал ее губы губами и ничего не мог сделать; его рука была прижата ее рукой. Дурная пародия на пятнадцатилетних. Я прочистил горло, как можно громче, прочистил, что было сил: Кху-кгу! Кху-кгу! – на трубный глас никто не отозвался. Просто принц и принцесса в волшебном саду. Стало жаль оскверненную детскую площадку. Лучше бы они совокуплялись словно тучи, чтобы гром гремел, чтобы молнии сверкали; только не эти полумеры, не эта нищета от зарплаты к зарплате, не эти поцелуи в обеденный перерыв. В обеденный перерыв все поцелуи – украдкой. Лучше бы они были принц и принцесса.

Оставалось действовать по четвертому варианту: лавочка у подъезда. На лавочку претендентов не находилось.

Поставив пакет на скамейку, потоптавшись на месте, оглядевшись по сторонам, представив на скамейке себя… ну, что я буду сидеть здесь, как дурак? В общем, оставил пакет.

Ленинский проспект стоял в обе стороны: те, кто стремился из центра куда-то на юго-запад, и те, кто двигался в центр, – томились в сизом дыму выхлопных газов. Наверное, сверху крыши машин поблескивают, как змеиная чешуя. Нервные сигналили небесам, пытаясь изменить свою участь; высовывались из окон автомобилей, в надежде увидеть конец проклятью; их проклятья терзали слух. Восьмиполосная гидра прижата к земле. Для полного соответствия с гербом Москвы не хватало Георгия Победоносца, пронзающего змею копьем. Удар копья, – примерно тысяча тонн в тротиловом эквиваленте, – и груды искореженного металла дымятся на лице земли; всегда прекрасном. В такой духоте, в такой тесноте, возможно самое примитивное развитие образа. Избави Бог! Год назад кто-то оставил 412-й «Москвич» возле пятого подъезда; на переднем сиденье развалюхи лежал плотный целлофановый кулек, из которого торчали какие-то провода. Первой забила тревогу Зинаида Петровна, – наш подъезд, шестой. Вызвала милицию. Стали искать владельца автотранспортного средства, не нашли; пробили номера через компьютер: ситуация не прояснилась. Приехали саперы; милиция оцепила двор. Во избежание дальнейшего риска, кулек с предполагаемой адской машинкой внутри решили уничтожить. Что и сделали. Останки пакета забрали на экспертизу. Когда зеваки покинули проемы окон, а участковый, составив акт, ушел по долгу службы, – вернулся хозяин «Москвича»: увидев решето на месте своего любимца, владелец груды металлолома вызвал милицию. Милиция не приехала.

Смешно. Никакой связи с Георгием Победоносцем. На притчу не тянет, на просьбу оставить все как есть – тем более. И все-таки это просьба.

Судьбою я болен, судьбой, общей, на всех одной: выпивающей реки, строящей города, – сказал на восемьдесят четвертом году жизни поэт. – В голове города. По жилам течет вода.

Нужна помощь
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»