3 книги в месяц за 299 

Фатум. Том второй. Кровь на шпорахТекст

Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

© Андрей Воронов-Оренбургский, 2019

ISBN 978-5-0050-0522-9 (т. 2)

ISBN 978-5-0050-0523-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

России посвящается

Хвала вам, покорители мечты,

Творцы отваги и суровой сказки!

В честь вас скрипят могучие кресты

На берегах оскаленной Аляски.

С. Марков. «Предки»

Часть 1 Староиспанский тракт

Глава 1

Монтуа стоял на коленях перед распятием в своем кабинете и горячо молился. Его пальцы с такой силой сжимали агатовые четки с кистями, что казанки побелели, точно у покойника. Подавшись всем корпусом вперед и надломив по-птичьи шею, генерал иезуитов единым взором устремился к фигуре Манферратской Девы Марии, что стояла на пьедестале рядом с распятием. Он будто кощунствовал над ее печальным ликом, столь ликующим и дерзким был его ястребиный взгляд.

Мерцающий сумрак, царивший в монастырских стенах, слабо горящие редкие свечи освещали фигуру траурно, зловеще. Скупая мебель: рабочее бюро, тяжелые средневековые лавки, книжные стеллажи в залежах пыльных фолиантов с потемневшими переплетами – еще пуще прорисовывали угрюмость и неуютную холодность этой молельни. От нее неуловимо сквозило ушедшей в века инквизицией, пыточным казематом с испанскими сапогами и воронками для расплавленного свинца, что заливался в рот бесноватым колдунам и ведьмам.

С противоположной стены на согбенного монаха строго взирал портрет Игнатия Лойолы – великого католического стоика, вдохновенного отца-основателя Ордена Иисуса. Можно было даже уловить сходство между Лойолой и Монтуа. Сам генерал отлично знал сие обстоятельство и в тайниках души премного этим гордился, стараясь и в жизни ревниво повторять великого предшественника. Он немилосердно истязал себя молитвой, спал на голом полу, питался ключевой водой и черным, что земля, крестьянским хлебом, и так же, как Игнатий Лойола, шесть раз в сутки стегал себя железной цепью. И наступило время, когда монахи открывали рты и склоняли головы, дивясь Монтуа, как в свое время дивились остервенелому фанатизму Лойолы.

Три большие латинские буквы I.H.S.1 были искусно вышиты золотом на черном поясе молитвенника. Двести восемьдесят лет назад в день праздника Вознесения Пресвятой Марии на вершине Монмартра, в подземелье часовни Святого Дионисия, свершилось посвящение первых иезуитов. И тогда пророческая рука Лойолы начертала на алтаре три эти буквы.

Не было на земле места, куда бы в дальнейшем не протянулась рука священного Ордена. С длинными бородами, в грубых балахонах и кожаных шляпах, они путешествовали по Северу России, в стране льда и ночи. В пестрых халатах китайской аристократии иезуиты были мандаринами – советниками императорской династии в Небесной империи.

Орден Иисуса подвигнул Римскую церковь живее и шире плести свою сеть в Новом Свете. В авангарде оказались преданные последователи, праправнуки легендарного Игнатия Лойолы.

Мир лишь дивился и разводил руками: иезуиты за одно лишь столетие свершили для Ватикана более, нежели прочие монашеские ордена за все времена вместе взятые!

…Истекли долгих три часа. Свечи почти прогорели. Монтуа медленно поднялся с колен, поправил камилавку и, кроя сумрачную пустоту кабинета своим черным торжественным одеянием, направился к безмолвно ждущему креслу. Сел и замер, всматриваясь в бесстрастное лицо своего кумира. И казалось, на бескровных губах бискай-ского святого промелькнуло подобие легкой улыбки, а беззвучный голос протянул сквозняком: «Dies irae2 грядет, сын мой. Готовься! Но будь бдителен… Entre chien et loup…3 Concordia parvae res crescunt, discordia maximae dilabuntur…4 Держись вице короля и помни: дорогу осилит идущий. Credo, credo, credo. Dixi5.

Генерал Монтуа неподвижно восседал в кресле, похожий на огромного грифа. «Да, тяжелые времена настали для нас. Почти вся Вест-Индия не благоволит к Ордену».

Странствующим миссионерам братства отказывали даже в ночлеге. Голодные, завшивленные, сжигаемые палящим солнцем, побитые ветрами и ливнями, страдая от гноящихся язв, подвергаясь опасности, они шли своим путем, презирая награды и почести, полные какой-то непостижимой тайной гордыни. Люди простые и доступные, они были хранителями неистощимого терпения, ибо для каждого из них вечное свершалось ежедневно.

Потухшие глаза генерала вспыхнули студеным огнем, сухая плоть взялась ощущением силы и стальной крепости. С одержимостью идущего на Голгофу он изрек:

– Клянусь всеми небесными святителями: мы заставим мир снять перед нами шляпу. Короли управляют человечеством, а Орден будет управлять королями. Alea jakta est!6 Divide et impera7. Да будет так. Amen.

Тусклые блики свечей скользили по впалым пергамент-ным щекам, вонзившиеся в резные подлокотники персты словно срослись с инкрустированным деревом, губы сомкнулись в бритвенную щель.

Сегодня монах, как и обычно, молился за Dios, Patria, Rey – Бога, Отечество и Короля! Также он исступленно просил Христа вдохнуть силы в брата Лоренсо, сподобить его на свершение задуманного.

Глава 2

Брызнули серебром спесивые аккорды, встрепенулись струны кудрявым гривьем и понеслись в галоп под перестук кастаньет и звонкий голос Терезы.

Где вольный дух живет,

Где танец не умрет,

Где огненные страсти и поныне,

Где солнце не для всех,

Где даже думать – грех,

Где не было свободы и в помине?!

Где воспевают честь,

Где ненавидят лесть,

Где труса нету ни в отце, ни в сыне,

Где льется наша кровь,

Где есть ещё любовь?!

Конечно, ну конечно, в Сан-Мартине!

Пестрые группы мужчин и женщин двигались в танце, дробно выстукивая каблуками, с дерзким вызовом уперев руки в бока, при дружных хористых выкриках. Два ряда образовали живой, сверкающий взглядами коридор. И по этому коридору, где в кофтах дешевого шелка хлюпали груди, где мелькали бесстыжие ляжки, пестрые подвязки и грязные кружева панталон, горящим факелом двигалась она. Черными языками пламени сыпались пряди волос, летели по воздуху, высекая искры. Трепетало, вспыхивая в изломах складок, пурпурное платье; лоснились маслом смуглые плечи. Тереза то отбивала такт кастаньетами, то дарила улыбки беззаботно и пылко, то вдруг гневалась не на шутку, заломив руки и распустив пальцы веером… А ноги, не зная покоя, не прекращали безумного ритма огненного фламенко.

– Madre de Dios! Mira, que Bolito!8 – против воли сорвалось с губ братьев Гонсалес, когда они вместе с господином переступили порог.

 

«Бог знает, сколько в ней позы, игры, искусственно-сти?… Но маска это или нет – неважно, она само…» —Диего закусил губу. Ее возможно было принять и за игривую девчонку, если б не красота – со знойным запахом плоти, которая, как и грех, всегда вне возраста и вне времени.

На новых гостей никто не обратил внимания, никто не приподнял шляпы, не предложил хлеба и вина, ни-кто… кроме востроглазой хозяйки. Сильвилла с полувзгляда определила, что их дупло, пропахшее чесноком и пивом, осчастливил настоящий идальго. Завидущие глаза враз просчитали, какие пиастры, дублоны9 и кастельяно водились в его кошельке. Толкнув мужа, обо всем позабывшего в этой цветастой кипени, она цыкнула на него и указала пальцем на двери. Старик присел в коленях; его черные глаза стали еще пуще чужими, взятыми в долг; щеки надулись, будто он держал во рту пару куриных яиц. Антонио тут же приосанился, напустив на себя пинту-другую важности, рука браво откинула за плечо по-лосатое серапе, где за широким ремнем был заткнут пугающих размеров хлеборез. Брызгая слюной, он проорал что-то жене и плюхнулся в толчею навстречу важному гостю.

Дон едва заметно кивнул головой слуге, и Мигель занялся поисками свободного стола. Гонсалесы с двух сторон закрыли своими плечами господина, хмуро оглядывая переполненный зал: не надо ли кому вложить ума. А наступающую ночь продолжали стеречь веселье и танцы. Они подгоняли ее, заблудшую и одинокую, к вратам зари бичами агуардьенте и шпорами хохота. И в каждом бое сердец и гитарных струн, в каждом повороте голов и ударе каблука был свой потаенный мир: оскома страданий и неразделенный груз любовных мук, вкус голода на обветренных губах и соль жажды, горечь обид и побеги надежды, умоляющий крик и бесстыжие стоны любви…

Тереза теперь танцевала румбу, раскачивая бедрами, и грудь ее колыхалась как волны. Голос звучал свежо и стра-стно:

Хочу быть вольной чайкой в небесах,

Хочу летать в просторе над волною!

А в клетке чайка гибнет на глазах,

Пусть будет клетка даже золотою!

Грянул дружный выкрик, и сотня каблуков единым грохотом сотрясла пол.

Тереза, слегка опьяневшая и возбужденная, под треск кастаньет и маракасов проигрыша прошла туда-сюда, презрительно стряхивая оголенными плечами мужские взгляды. Сеньорита подхватила пышный подол и, сверкнув глазами, в два счета запрыгнула на стол. Кружки с бутылками полетели из-под ее туфель, а голос вновь зазвучал среди вина и дыма:

Когда алмазы звезд блестят во тьме,

Когда пришла прохлада,

Когда уснули чайки на волне,

О, как мне верить надо:

Что сердце друга в тишине ночной

В груди, как птица раненая, бьется!

Что не найдет его душа покой,

Пока дорога наша не сольется!

– Почтенные гранды! Если я вижу вас с оружием в это время и здесь… Ой, сеньоры, чтоб мне висеть на суку, не желуди вы сюда приехали собирать! – Початок с радостью заключил перчатку майора в свои ладони.– Тысячу извинений и фургон покаяния. Спустите старику Муньосу его слепые глаза и глухие уши. Сильвилла! Прошу любить и жаловать – вот они, Четыре всадника Апокалипсиса! Скорее усади благородных сеньоров и угости их лучшим, что у нас есть!

Жирная холка Сильвиллы мелькнула за пестревшим бутылками и всякой снедью прилавком. Бросая искоса настороженные взгляды на усевшихся у очага путников, она поставила перед ними единственное в доме столовое серебро.

– Божество мое, – проникновенно, так, чтоб слышали гости, обратился Антонио к жене.– Сегодня у нас празд-ник! Нашу скромную обитель облагодетельствовали такие люди!.. А посему, – Початок скорбно закатил глаза, – я приказываю тебе, жена моя, принести из погреба лучшие вина, зажарить четырех каплунов и раздобыть и подать орехового масла с хрустящей мокекой.

Антонио многозначительно посмотрел на сидящих за грубым столом гостей, почесал живот, нависавший тяжелым полушарием, и сказал:

– Не бойся, дорогая, сделай поторжественней лицо, я подсоблю тебе в этом.

Сильвилла фыркнула, привычно, как перед боем, засучивая рукава:

– Ну-ну, уж я представляю, как ты будешь корячиться из погреба с корзиной. Свое брюхо, и то не в силах носить!

– Я помогал бы тебе советом! – ничуть не смутившись, с достоинством парировал он.

– Ладно уж, сиди… и развлекай уважаемых гостей,—как от мухи, отмахнулась жена.

– Ну как она вам, сеньоры? – трактирщик кивнул в сторону уходящего «сокровища». – Правда, мила? Да и башкой варит шустро – моя выучка. Слово даю, сеньоры, ее руки не боятся делать такое, отчего любого мужика…

– Спасибо.– Мигель пожал Початку руку, и на мгновение тому показалось, что сейчас костяшки его пальцев треснут.– Ты расскажешь это нам, когда тебя спросят, амиго.

– Si…10 Si, сеньоры. Само собой… Как скажете…

Слуга дона отпустил болезненно улыбнувшегося толстяка и вместе с другими поднял кружки.

Немного обиженными и крепко налитыми вином глазами Початок оглядел гудящую таверну, очаг, где под тяжелыми вертелами и медными жбанами плясало пламя и по-трескивали дрова.

«…Бог знает, куда уже успела запропаститься чертова девка… Ох, Тереза!.. Нет чтоб помочь матери и отцу, всё только хвостом вертишь…»

Из хмельного раздумья папашу Муньоса вывел окрик Фернандо. Пузан встрепенулся: дон властно манил его пальцем.

Глава 3

– Вот что, приятель, – негромко, вполголоса начал майор, когда тот пугливо опустился рядом на широкую скамью.– Меня зовут дон Диего. Мне нужен толковый возница, карета и лошади… Ну как? Быть может, у тебя есть что-нибудь на примете?

Сердце мексиканца захолонуло от восторга. «Как?! Этот благородный сеньор назвал меня своим „приятелем“?!» —Антонио пытливо, с недоверием поглядел на андалузца. Тот смотрел на него с особым, располагающим вниманием. Подвоха толстяк не чувствовал. Замерев, он прислушивался к частым ударам сердца, – и только догадывался, вернее чувствовал, что разговор этот каким-то боком дол-жен изменить его жизнь.

«Вот черт! – стучало внутри.– Воистину он колдун – эшу. Сказал пару слов, а я уже того, как мед на солнцепеке».

– Может, и есть, – растягивая слова, ответил наконец Муньос и облизнул губы.– Этому дому, – он сделал широкий жест рукой, – двадцать лет! Но клянусь хвостом Пернатого змея11, в нем никогда не говорили о делах с таким грандом, как вы, сеньор.

– Значит, я буду первый. Хочешь пари?

– О чем вы, дон, я поверил вам с двадцать пятого слова…

– Тогда о деле: найдешь возницу-проводника?

Торговец задумчиво почесал свою плешь и ободрал заусеницу:

– Ну взять хоть Хосе Прищепку. Он ко всякой твари разумение имеет… Его даже ослы слушаются – просто лошадиный бог. Я, конечно, не знаю ваших дел и предпочитаю не знать их, сеньор, но хочу предостеречь вас… Не в лучшее время вы приехали, ой, не в лучшее… – толстяк покачал головой и зевнул.– Вот было бы лучше…

– Будет лучше, если ты ответишь на мой вопрос, плут! – усы Диего недобро дрогнули.– Я и так в своем теле таскаю немало свинца, дьявольски устал, а ты мне морочишь голову!

– Простите, сеньор. Я не хотел. У вас от меня, похоже, нос чешется?

– Ты у меня с утра, как шип в сапоге.

– Понял! – Початок проворно царапнул свой сизый баклажан.– Один лишь вопрос… А далеко ли собралась катить ваша милость?

Рукой в перчатке испанец взял торгаша за двойной подбородок.

– Смотри мне в глаза. Веди себя тихо и смирно… Малейшая блажь – и мои люди… Ты понял?

– Да, мой сеньор, – просипел Муньос, робко пытаясь высвободить подбородок из замшевых тисков.

– Вот посмотри, – де Уэльва ткнул в пожелтевшую карту.– Сюда.

Початок присвистнул, покачав головой.

– Ну и ну! Это что ж получается… в саму Калифорнию, что ли?

Дон кивнул.

Муньос поскреб смоляную щетину. В мясистом ухе у него ярко блеснул кастельяно на короткой золотой це-почке.

– А ведь, пожалуй, это дельце будет не по плечу Хосе: старый хрыч по дороге, как пить дать, протянет копыта. Вот если Ансельмо Гусак возьмется…

– Смотри, хитрюга, – майор пригвоздил взглядом толстяка.– Этот человек должен быть честный католик.

– Хм, тогда Фарсало Плюшевый из Тласкалы. В меру смелый и надежный…

– Не пьяница?.. Клянусь честью, обижен никто не будет. Обещаю платить по два пиастра12 в неделю.

Антонио от этих слов едва не поперхнулся. Нос покрылся потом волнения, щека нервно дернулась. «Два пиастра, ведь это же… Это, считай, что шестнадцать реалов… сто сорок четыре кондорина… двести сенсов!»

– Изволите шутить, ваша милость? – сказал Муньос и испугался. Четыре пары глаз дырявили его лицо.

– Запомни, мерзавец! – дон говорил спокойно, но в каждом слове ощущался гнев.– Есть две вещи, по поводу которых дворянин никогда не шутит: честь и месть. Сейчас у меня нет времени, а жаль… Я б занялся твоим воспитанием. Ну, как насчет двух пиастров в неделю?..

– Храни вас Господь! Вы еще спрашиваете! Да за такие сокровища вы, сударь, можете купить всю эту шайку с потрохами и всем ее барахлом.

– О нет, милейший, – Диего весело рассмеялся.– Людей у меня и своих, как видишь, хватает. Мне нужен только один человек, и, я надеюсь, ты уже понял, какой?

– Чума на мою голову! Простите мой болтливый язык, но то, что вы задумали, пахнет могилой!

– Брось пугать, – встрял в разговор Мигель.– У нас в Андалузии на каждом перекрестке ножи и пистолеты… Но все уже давно привыкли к этому и, право, не обращают внимания на бандитов. Разве что когда ссудят им, как нищим, немного деньжат на выпивку и табак.

– И всё же, я думаю, вам будет нелегко найти такого козла. Кому охота совать свою башку в пекло, нынче ведь всюду кровь. Туда только нырни – ого-го… не вынырнешь! Не-ет, сеньоры, клянусь своим домом, никто не отправится с вами за всё золото мира.

– Черт возьми! – андалузец хрустнул новой сигарой.—Скажи, могу ли я надеяться, что мы найдем туда дорогу одни?

– Одни? – мексиканец выпятил нижнюю губу и хмыкнул.– Одни – никогда.

– Вот как?

– Но с моей помощью, возможно, сеньор. Только знающий старожил сможет помочь вам обойти все ловушки. И этот человек – я. Едва увидев вас, я сказал себе: Антонио, рядом с этим господином не страшно и встретить дьявола! Вы не найдете более честного и преданного слугу, сеньор.

– Но и такого же болтуна! Мне нужен стоящий проводник-возница, а не вздорный индюк.

– О, Святая Магдалина! – Початок позеленел от злости, ломая пальцы.– Вы слишком давите на меня. Клянусь громом, я рассержусь, и тогда…

– Вот такой ты мне нужен будешь в пути.

– Так значит… – Антонио вспыхнул радостью, – мы можем пожать руки?

– Руки мы пожмем позже. Если всё будет в порядке. И вот еще, чуть не забыл. Ты умеешь готовить, чтоб мы не протянули с голоду ноги?

– Опять обижаете, сеньор! Спросите Сан-Мартин…

– Смотри, – де Уэльва похлопал Початка по мясистой щеке.– Бывшего стряпчего, что морил нас похлебкой из скорпионов от Веракруса до Мехико, я повесил на гвоздь перед въездом в город… – Он подмигнул ошалевшему трактирщику и весело добавил: – А теперь возьми задаток.

– Нет! Деньги я не возьму. Моя совесть не продается, – Антонио надул щеки.– Она сдается только на время. Ну, давайте обещанные пиастры, сеньор, считайте, что вы уговорили Муньоса.

 

Разговор за столом оборвался… Четыре жареных, с румяной дымящейся корочкой каплуна в томатном соусе при чесночной подливе опустились на стол; бутылки черного вина замерли вкруг них часовыми… Но не это заняло внимание путников, а та, кто принесла это королевское кушанье. Им всем улыбалась Терези. Де Уэльва куснул ус. Грудь прекрасной дикарки сводила с ума. Чуть прикрытая лифом скромного платья, она покоилась в корсете, как два темномедовых плода в роге изобилия.

Глава 4

В трех лигах от Мехико, много западнее последней городской заставы пылили двадцать монахов-иезуитов, все при оружии, верхами. Возглавлял их брат Лоренсо, в серд-це которого был вырубленный молитвой гранитный крест великой миссии братства. Ему не ведома была палитра эмоций, он не знал ни жалости, ни милосердия. В нем жила одна-единственная идея: справедливость – удел Господа Бога. Он знает, кому давать свое благословение. И душа его, как рьяно веровал Лоренсо, была дарована Всевышним Ордену Иисуса, в священное братство которого он входил вот уже тридцать лет. «Иезуиты, появившись однажды, остаются навсегда», – было для него так же незыблемо, как тысячелетний восход небесного светила. «Орден бессмертен, ибо бессмертен».

Слово отца Монтуа являлось законом: «Мадридский гонец не должен добраться до Калифорнии… Что ж, они не доедут. Отныне андалузец – мой зверь. Я – его охотник. И я убью его!»

Они скакали в предзакатной мгле. Заходящее солнце заслоняла монументальная тень Западной Сьерра-Мадре, протянувшейся драконовым гребнем с севера на юг. Извилистая, рябая от избоин дорога, петлявшая меж двумя рядами древних каменных стен, созданных ветром и водой, привела их к старому Южному тракту. Он тянулся в Калифорнию от самого Веракруса, через Мехико и Пачуку, Керетаро, Окотлан13 и далее, за перевал…

Это место Лоренсо избрал не случайно. Потому что тракт был наиболее верным и безопасным, по которому добирались до пресидии старого губернатора де Аргуэлло. Никто в здравом уме не поколесит иной дорогой: вся территория к северу от Мехико, включая Техас, была опалена огнем восстания.

– Стой! – глухо выкрикнул монах и поднял руку. Его широкая ладонь белела в лунном свете.

Сзади лязгнуло оружие. Колонна всадников застыла. Слышно было, как фыркали кони и где-то далеко за лощиной выл волк.

В пятнадцати локтях перед ними точно из земли выросла черная тень и прозвучал голос:

– Помоги себе сам…

– …и Бог поможет тебе, – ответили на пароль.

Из сумрака к стремени предводителя шагнул человек и, поцеловав перстень, тихо сказал:

– Его еще не было, брат…

Лоренсо кивнул головой:

– Так угодно Создателю.– И через паузу добавил: —Остановимся здесь, брат Хосе. Передай всем по цепи: кост-ры не жечь, выставить караулы, и пусть знают: я сдеру шкуру с каждого, кто сомкнет глаза в эту ночь.

Высокие звезды поблескивали на рукоятях их эспадилью14.

– Повинуюсь, брат, – капюшон наклонился и исчез во тьме.

Лоренсо оставался в седле – большой и угрюмый, пуга-ющий мрачным взглядом из-под тяжелых надбровных дуг.

Бивуак разбили у преддверия дикого края, под куполом клубящихся черных туч, где людям было не по себе, откуда открывалась великая равнина на запад, а с краю тракта роковой вехой тянулся голыми ветвями к небу мертвый дуб.

Монах думал о той гиблой стороне, куда его направил могущественный перст генерала и где, возможно, ему суж-дено сгинуть… Он прислушивался к призракам древних ацтеков15, тех, кто пришел в эту страну на тысячи лет ранее испанцев. Их тени и ныне кочевали по забытым тропам, любовались голубыми облаками и слушали скорбный голос ветров в каньонах, потому как даже в Эдеме не отыщешь такого блаженного величия и чуда, как в горах Сьерра-Мадре.

Лоренсо впитывал в себя запахи этой земли, и они ему нравились. Взор его медленно скользил вдоль крутого склона горы, у подножия которой расположился отряд; туда, где в отвесной каменной тверди, стоящей аркой на их пути, зияли степь и тракт, похожий в сей звездный час на жерло Теокальи16. Всюду стелился мглистый туман, источая глухую тоску.

Пустынность сумеречного пейзажа подчеркивала тишина, нарушаемая приглушенным бормотанием монахов да редким звоном подковы о гальку.

Лоренсо собрал поводья и протянул свистящим шепотом:

– Мне нравится это место. Наверно, рай именно такой. Завтра для андалузца я превращу его в ад.

1I.H.S.– Иисус людей Спаситель (лат.).
2Dies irae (лат. «День гнева») – первые слова покаянного гимна, исполняемого в католической церковной службе.
3Еntre chien et loup – трудно в сумеречье отличить собаку от волка (лат.).
4Сoncordia parvae res crescunt, discordia maximae dilabuntur… – От согласия малого дела растут, от несогласия и большие распадаются (лат.).
5Сredo, credo, credo. Dixi.– Вера, вера, вера. Я всё сказал (лат.).
6Аlea jakta est! – (лат. «Жребий брошен!») – восклицание Юлия Цезаря при переходе через Рубикон.
7Divide et impera – (лат. Разделяй и властвуй) – правило, высказанное Макиавелли, бывшее девизом Людовика XI и Екатерины Медичи.
8Мadre de Dios! Mira, que Bolito! – Матерь Божья! Посмотри, какая красота… (лат.).
9Дублон (фр. doublon от исп. doblon) – золотая монета, принятая в Испании, Португалии, Франции и Америке. Один дублон равен 17 пиастрам.
10Si – да (исп.).
11Пернатый змей – мифическое божество древних ацтеков.
12Пиастр – старинная испанская серебряная монета. Один пиастр равен восьми реалам, ста сенсам или пяти русским серебряным рублям.
13Пачука, Керетаро, Окотлан – города Мексики.
14Эспадилью – разновидность холодного оружия (исп.).
15Ацтеки – древние обитатели Мексики, явившиеся с севера в XIII веке. Могущественный и воинственный народ со сложной культурой. Главным городом был Теночтитлан (ныне Мехико). Империя ацтеков была уничтожена европейцами и краснокожими рабами.
16Теокальи – древние пирамидальные ацтекские храмы с алтарями, жертвенниками и галереями (индейск.). (Прим. автора).
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»