Шёл один крючок… Текст

5.0
Читать фрагмент
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Посвящается уличной кошечке-трёхцветке из Амстердама



К 100-летию Броуновского движения


Алексей Жирафов

Путешественник и землевед,

Кавалер Ордена Розовой подвязки (в виде банта),

Почетный гражданин ныне заброшенной деревни Отрада (Костромская область)

Пояснение

Книга разделена на самостоятельные главы, объединенные философски-ироничным изложением различных повседневных историй для понимания своего места в современной жизни.

В интервью дается широкое полотно состояния теперешней литературы и сложных взаимоотношений старых друзей-литераторов, всё же приходящих в конце беседы к консенсусу. Жесткая критика некоторых нелицеприятных сторон текущего бытия.

В цикле «Назидательные… сказки» – блестящий ответ тем, кто сомневается в животном мире наших братьев меньших. «Сказки народов мира» возвращают нас в волшебный мир сказок и интимных преференций (например, любовь человека и лягушки). Давно забытое чувство приобщения к прекрасному заменяет посещение Пушкинского музея и «Третьяковки».

Цикл «Дошел… Не дошел» – грусть и радость, особенно после приятного ужина и общения с приятными людьми и животными же. На все случаи жизни цикл имеет болеутоляющий эффект.

Стихи – апофеоз творческих мук, можно не читать. Некоторые стихи входят в общемировой гуманитарный фонд (ломбард), Бродский и Пастернак хвалили бы.

Книга написана для осознанных личностей от 15 до 89 и далее лет, для ищущих и думающих, что они отличаются от других по определению.


Большинство иллюстраций ручной работы, выполнены автором, левой рукой.

© А. Жирафов, с дополнениями, 2019.

Из посвящений

И буду и так, и сяк любезен я народу…»

Александр Пушкаревский
* * *

«Помимо кузнецов, шелешпёр может идти на свист и выпечку…»

О. Сабанеев «О необычной ловле речной рыбы в Калужской губернии»
* * *

«Люди, верящие в высшие силы, часто опасны для коллектива»

Эрих Мария фон Пепендорф «Анатомия ненужных вещей в каменном и нашем веке»

Интервью литературному журналу «Культура, или Ночная жизнь» (США, Нью-Йорк)

Это интервью состоялось в Нью-Йорке, в небольшом кафе на пересечении Пятой, Одиннадцатой и Семнадцатой улиц, в декабре 2015 года, незадолго до выхода в свет этой гениальной книги.


Журналист Боб Друкпер, старый знакомый нашего Алексея Жирафова еще по советским временам, пригласил автора за свой счет выпить кофе-виски и в свободной манере поговорить о его творчестве, последних тенденциях в мире высокой литературы и желтой нон-фикшн.

Стенограмму беседы (товарищеского, скромного ужина) вела их общая сексуальная подружка Авгурия Хотлиб, неплохая, немного крупноватая женщина, поэтесса и художник-авангардист (можно вспомнить её недавнюю инсталляцию в Гран-Опера «Глобализация: съела всё, что нашла, и этим сделала «кучку толерантности» на соседской полянке»). Сама она из аравийских друидов второго поколения американцев.


Беседу в русском ресторане после продолжительного приема неимоверного количества виски и пива, обильной горячей закуски в стиле «рюс» (с мощным, вне критики, салатом оливье, с рыбными, мясными и грибными расстегаями, вегетарианским черепаховым супом и густым борщом с чесночными сырными пампушками и вирджинской (очень жирной) сметаной, аргентинским стейком с кровью и т. д. – всё заказал Жирафов) начал известный литературный критик, талмудист и бабник, поэт и экономический диссидент, мистер Боб Друкпер.

Ω

– Дорогой, позволь мне обращаться к тебе по старой памяти – Алексис.

– Конечно, конечно. А я буду тебя звать, как в школе…

– Нет, прошу остановиться на более нейтральном!

– О'кей, тогда Боба, Бобик или Бобан?..

– Только не Бобик!

– А, понимаю!..

Алексей Жирафов, довольный, смеется, под шумок наливая себе изрядную порцию виски, со стороны может показаться, что он уже прилично «набрался».

– Извини, ты пьешь, как извозчик.

– Если старый друг Друкпер угощает, никто не имеет права отказаться.

– Пей, пожалуйста, поумереннее, нам нужно записать какое-то членораздельное интервью.

– Членовредительское…

– Не смешно… Всё, встряхнись, поехали!

– О'кей!

– Откуда это дурацкое выражение?

– Алексис, – Жирафов говорит о себе в третьем лице, – участвовал в написании сценария «Леон», мои строки – это «О'кей» и озвучка сцены животного секса между Леоном и Портман.

– Такой сцены нет в фильме!

– Её убрали продюсеры, но сцена была, литературная озвучка – моя.

– Удивил, не знал. А ты, оказывается, известный человек.

– Почему так много иронии, Бонифаций?

– Перестань называть меня этим дурацким именем! Закуси чем-нибудь!

– Всё уже съедено, (закуска еще есть, много – прим. А. Хотлиб) и думаю, что Авгурии нужно готовиться к новой инсталляции, – смеется, как ребенок, Авгурия не может удержаться и ржет в соответствии со своим избыточным весом, громко, по-лошадиному, отфыркиваясь и раздувая широкие аравийские ноздри, очень аппетитная бабёнка. Боб тоже рассмеялся.

…После небольшой паузы…

– Твоя новая книга… – о чем? Каков твой мессидж?

– Эхм… Есть много ответов, причем и физических…

– То есть?

– За такие вопросы можно и по роже получить – то есть.

– Послушай, давай вернемся к литературе, а не выяснению отношений.

После некоторого колебания:

– Согласен, пьем вообще-то на твои.

– Надеюсь…

– Что ты хочешь сказать?

– …Надеюсь, что это не деньги прихожан и нашей любимицы Авгурии, – щиплет ее за зад, Авгурия вскрикивает, как серна (серна – поэтический образ в древнеперсидской литературе).

– Поехали дальше, не зацикливайся на своих обидах.

– Я тебя не обижал, в смысле – не трахал.

– Мы будем сегодня говорить о твоем творчестве или нет?

– Еще как. Американские домохозяйки ждут наших сказок. Русских, заметь.

– На что ты намекаешь?

– Ладно… О чем книга… так?

– Да!

– Это сборник сказок, историй, написанных в разной манере, но объединенных одной идеей.

– В чем идея?

– Банальная борьба за мир и защиту тропических лесов.

– Очень оригинально.

– Да, этот посыл отличает мою книгу от других великих.

– Ну, если внимательно посмотреть – в книге много взято от обэриутов…

– Не протри взглядом дырку – американская народная поговорка. Только очень примитивный критик может поставить знак равенства между Жирафовым и ОБЭРИУ. Мы в свое время были дикими, и я, например, первый раз прочитал стихи и рассказики Хармса, Заболоцкого и Олейникова уже в солидном возрасте, лет в двадцать-двадцать пять. Мне всё понравилось, но это не имело влияния на мою писанину: как писал сам до этого, так и писал позже. Парадоксальность восприятия жизни, доведенная до абсурда, у Хармса, например, не делает это чем-то исключительно персональным. И, кроме того, мне этот облитературенный абсурд кажется смешным, но поверхностным и идиотическим, в смысле, лишенным всякого смысла, но имеющим, конечно, право на существование, как всё в этом подлунном мире. Все великие, мои учителя и товарищи, великий русский язык, литература, кино – Гоголь и Пушкин, Мандельштам, Пастернак, Уильям Йейтс, Окуджава и Бодлер, Ада Якушева, Есенин, лирика Маяковского, Ежи Лец, Гончаров со своим «Обломовым», Толстой (один), Сетон-Томпсон, Чехов, Уайльд, Аверченко и Женя Шварц (других таких нет), извращенец Набоков (наш человек), Майн Рид, Платонов, Киплинг, ещё тот сказочник Андерсен, По, Сэлинджер, Торнтон Уайлдер, братья Гримм, Конан-Дойль «Затерянный мир», Булгаков, Куприн, Бальзак, Герберт Уэллс, Шекспир, Лермонтов, Хемингуэй, Фитцджеральд, «История рассказчика» Шервуда Андерсона, Стейнбек, Марк Твен, иронист О'Генри, Гашек, Чапек и Лем, Александры – Беляев и Грин, марафонец Том Вульф, «Пять вечеров» Володина, Борис Виан, Джеральд Даррел, отдельные вещи Воннегута, Трифонова и Шукшина, ранний Апдайк, великий Брэдбери, Винни Пух, Пятачок, Моэм, Айрис Мердок, Шекли, Саймак, Чаплин и Бенни Хилл, фильмы Кустурицы, «Большой Лебовски» Коэнов, фильмы 60-х и отчасти 70-х годов СССР, Чехословакии, Польши и Венгрии, вся мировая культура и жизнь 60-х годов, Адамс Дуглас («…по Галактике»), Вудхауз, Буковски, наш ужасный Сорокин и некоторые другие, что сейчас на ум не приходят, были парадоксальны и одновременно точны, именно поэтому им удалось гениально запечатлеть правду жизни и красоту искусства через свой извращенный, с точки зрения обывателя и примитива, глаз. Мы читаем, переживаем, смеёмся-плачем, чувствуем, понимаем через иронию или сарказм, простоту или изощренность, через тепло или жестокость или мучительно или радостно начинаем понимать себя – это литература моих учителей. Обэриутчики немного добавили в несмазанные колеса мирового искусства, но они интересны, и жаль, что мало пожили. То есть им не дали пожить…

– Позволь с тобой не согласиться, в истории литературы…

– Моего согласия не будет! Для некоторых продвинутых оригинальный вздор – в прозе или поэтических кунштюках – это прием прикрыть собственную несостоятельность или на каком-то этапе своего развития, или недоразвитости в целом. Хотя, признаюсь, формально я – продолжатель Хармса, но только внешне, кое-где…

– Тобой, как я понял, будут зачитываться, потому что твоя книга – это настоящая литература. Да, кстати, основная масса твоих перечисленных учителей – это американцы…

 

Пауза, Жирафов наливает всем присутствующим и сам торопливо, но с чувством выпивает.

– Убираю все оскорбления, сомнения и возражения и говорю: да! Это настоящая литература, не самого высокого уровня, конечно. Все гении жили до нас…

– Что это значит?

– Меня оценят лет через двести, когда всеобщая неграмотность и падение нравов заставят народы миры взять в руки книги снова, чтобы понять, как их можно использовать, – цитирует. – «…И ныне дикий… и через двести лет… понесет…»

– Сомнительная перспектива. Сомнительная и с точки зрения здравого смысла. Ну хотя, двести лет можно и подождать, тогда и книжку оценим.

– Ну и гад же ты, Вова-карлик.

– Я просил тебя…

– Больше не буду. Пить будешь, американец?

– Буду.

– Что-то в тебе от прошлых времён осталось. Будь здоров!

Все выпивают, Рубикон интервью пройден, виски разгладило рубцы на сердце и лице, все подобрели.

– Твой пассаж о моих американских учителях… Этот феномен давно зафиксирован в анналах – настоящий русский писатель, почвенник и славянофил, не может жить без американской литературы, потому что она – наша.

– Как понимать?

– Вовастый, не хочу перечить, наконец, встретились, не говори ничего, как любил тебя до и после, так и люблю, старая ты, берберская сволочь… Мы не виделись лет десять, может, больше, а ты со мной всю жизнь…

– Лёха, ну ты чего… Конечно, я не хочу быть жёстким и циничным…

– Будь справедливым и добрым…

– …Но согласись, вся твоя книга достаточно… как бы сказать помягче… просто написана, при этом пронизана идеей авторского совершенства и несовершенства всех остальных.

– Превосходство – с этого начинается писатель. А в простоте – весь кайф. Как у Шишкина, одноимённых конфет (конфеты «Бурые мишки на Севере» – прим. Жирафова) или Буковски.

– Опять этот Буковски… Я, например, не считаю его чем-то выдающимся.

– Ты – дурак.

Наливают и пьют по чуть-чуть, Авгурия прильнула боком и частью бедра к Жирафову: он теплее, чем кожаный диван.

– Хорошо. Поясни свои му…цкие посвящения и регалии – «Кавалер подвязки…, кошечка из Амстердама…» и прочее.

– Это всё правда.

– Что правда?

– Что я – Кавалер и был знаком с кошечкой из Амстердама.

– Девица легкого поведения?

– Нет, настоящая уличная кошечка, которая жила неподалёку от моего жилища. Ведь я, Бобка, жил в Амстердаме, был уважаемым человеком, пил «Бордо» того года, кушал настоящий сыр и голландскую селёдку. Да, такое время…

– Ох, чёрт… – вздыхает, Жирафов опять воспользовался паузой и всем наливает, не чокаясь, выпивает самостоятельно.

– …А Почетный житель деревни Отрада?

– Это – Награда, рифмую, я ведь – «последний поэт деревни»…

– Был Есенин…

– …Милая деревенька, жителей – всего две бабки-поскакушки, целебный воздух, чистый горизонт – от заката до рассвета… Хлеб им возил раз в неделю. Они согласились присвоить мне почетное звание. После бани как-то раз… Мы выпили…

– Куда без этого, твой творческий путь удобрен водкой и самогоном…

– …Выпили водки, а не крови, потому как крещёные, не то, что некоторые…

– Оставь свой дремучий антисемитский юмор!

– За это нужно выпить!

Пока Боб осмысливал, за что нужно выпить, Жирафов уже выпил, Авгурия отрубилась, поэтому стенограмма дается по памяти оставшихся.

– Твое чувство юмора давно вызывает тревогу… Назвать меня антисемитом, по крайней мере, несправедливо. В школе, когда дремучие недоброжелатели и арийцы из коммуналок пытались увязать твой маленький рост и происхождение с твоей физической слабостью – напомню, ты был маленький и слабенький – кто тебя защищал, поц?

– Хорошо, хорошо, не заводись…

– Сомнения в твоей адекватности и чувстве юмора были посеяны созданным тобой Институтом Кошмаров и Сновидений. Я был уверен, что это блестящая афера…

– Не хочу тебя обижать…

– Уже не сможешь, я слишком много выпил, а потом – я твой перманентный друг и почитатель твоих попыток стать песнопевцем.

– Чтобы ты знал – я известный поэт, есть разные премии и звания…

– А звания «говнюка» нет на подушке?

– На какой подушке, алкаш?

– Которую понесут за тобой, великим и известным…

– Опять ты…

– Всё, вернемся…

Авгурия проснулась, чмокнула и снова заснула, ох, это классика.

– Старик, ты пишешь всю жизнь, известный поэт, а чувство удовлетворения наступило?

– Ну…

– …Или мы тут все уже импотенты, в широком смысле этого слова?

– Что ты всё хамишь?

– Хорошо, я – импотент, а ты – девственница, у тебя все изнасилования и творческие подъёмы – впереди.

– Что тебя так волнует эта тема?

– Тема творчества?..

Опять пьют, задумались, Жирафов думает о женщинах, Друкпер – о чём, мы не знаем; следует признать, что Жирафов затронул острую проблему – нужно ли писать (некоторые говорят – творить) дальше, если как мужчина ты уже не нужен бабам. На этом сломались многие – Шекспир и старина Хэм, Вальтер Скотт и Л.Н. Толстой (с.р.л.), например. Да… нужно выпить…

Долгая пауза.

– Ты, наверное, слышал о том, что в Германии собираются переиздать «Майн Кампф»?

– Гитлера?

– Да, написано Гитлером.

– Надеюсь, что новое издание будет без картинок. (Пауза) Чтобы не привлекать неграмотных. Шучу. Не удивлюсь, если спустя какое-то время этот опус издадут в виде комикса или мультика.

– Тебе не кажется всё это странным.

– Кажется, и уже давно. Но я верю в будущее

– И?..

– Всех рассудит, покарает Господь Бог. И вашим Гитлером будут разжигать костры, чтобы согреться.

– Какое же место займет твоя книга?

– Достойное. На ней будут сидеть, чтобы не было простатита и геморроя.

– И для книги ты считаешь это достижением?

– Мы говорим о далеком будущем, где и критики, вроде тебя, тоже будут нуждаться в тепле. Книги живут вместе с людьми, и последние не все – хорошие персонажи.

– Да, я понял, что литературные критики – не самая лучшая часть человечества.

– Если они хвалят, они – хорошие. Если поливают грязью, значит, тяжело больны, гниды и полуфашисты.

– Спасибо за разъяснение. Имей в виду, твоя книженция мне очень нравится.

– Значит, ты – хороший человек.

– Мне остается только поцеловать твою руку.

– На! – протягивает руку.

Друкпер еле стоит на ногах, целует руку, Жирафов обрабатывает место прикосновения антисептиком (виски). Они, в дымину пьяные, целуются взасос, как старые друзья.

* * *

Занавес.

Небольшое продолжение, придуманное А. Жирафовым.

– Благодарный читатель ждет от тебя новых творений.

– Они уже идут. Так, скоро выйдет в свет документально-художественная повесть для юношества и зрелости «Четыре сбоку…», посвященная одной тайной миссии в джунглях Индокитая.

– Что-что?

– Теперь пришло время, то есть вышло время секретности, и можно сказать правду. Ох, боюсь, некоторые головы в Генштабе и ЦРУ полетят, Обама может уйти в отставку…

– В нашем Генштабе?

– Не в вашем, а в нашем. И Обама – не наш, а ваш…

– И сколько прошло времени с того момента?..

– Почти полвека, но воспоминания рвутся к людям. Тем более, что миссия тайная только потому, что о ней никто не знал и не догадывался, что она тайная.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Нужна помощь
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»