3 книги в месяц за 299 

СтихиТекст

0
Отзывы
Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

Иллюстратор Александр Строганов

© Александр Строганов, 2019

© Александр Строганов, иллюстрации, 2019

ISBN 978-5-0050-0831-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Excentrique

Мелос

 
Уже зелень испорчена. Близорукость.
Каин в глазах. Уже вытравлен круг,
Разбередивший площадную глупость,
Не пощадив голубей и старух.
 
 
Влажные слепки пространства, бумаги
Без судей к ногам приговорены.
Отрезвленные нашатырем бедолаги
В них похоронные видят цветы.
 
 
Уже не услышать ругань фонарщика.
Без ласки остыла стеклянная плоть.
И будто сам грешник над площадью в наволочке.
Уже вышел табак и бессильна щепоть.
 
 
Без благословения пустой табакерке
Уже не до музыки. Город пропал.
Лишь по старинке, как на поверку,
Из коконов к окнам сзывает квартал.
Гражданам июля
 
 
Так случается, город постигнет жара,
Полдень воблой хрустко доходит под пеклом.
Капля соли искрится на проводах.
Час седой и колючий, как пригоршни пепла.
 
 
В этот час, расходясь, подгоревший белок
Загоняет в подвалы все тучи и тени.
Упирается палец в помертвевший висок,
И листва задыхается, празднуя лень.
 
 
Безголосый базар, его птицы мертвы.
Не смыкает свои воспаленные веки
Над трудами бритоголовой братвы,
Что терзаема искусом крови вовеки,
 
 
И чудачеств не счесть при такой духоте —
Сцены ревности, бег, суета объяснений,
Сток пощечины. Клокотание в котле
Не унять. И, как раки, краснеют колени.
***
 
 
Сам воздух растерзан, что фраза заики,
Где ветер, как хохот, ресницы смыкает,
Где страшно, а спины слепые безлики,
И псы сиплый лай вместе с пылью лакают.
 
 
Там шорох шнуром пол ногами резвится,
Где, враз оборвав телеграфные вены,
Сам воздух, дрожащий, как самоубийца,
Трется щетиной о серые стены…
***
 
 
Лето – душная картонная коробка.
Бродит с ней язычник в пестрых странах.
Пахнет рыбой плащ его короткий.
Ядовитый зуб в худом кармане.
 
 
Блуд в харчевнях, где он спит и курит,
А в гекзаметре шагов его одышка.
И слепой ему дороги не уступит.
И когда умрет – мы не услышим.
О. Матфею
 
 
Назваться Матфеем и носить безмерную душистую рубаху,
И полагать, что можно остановить время подобранным где-то прутом,
И при встрече с умершим улыбаться, не испытывая страха,
И сотворение лета именовать своим ремеслом,
 
 
И рассказывать всем, как правильно изобразить мелодию,
И в трамвайном треске души не чаять,
И грозить премилым девицам пальцем навроде
Доброго наставника, их спутников не замечая,
 
 
И подолгу болтать о чем-то с дворовой собакой,
И подолгy стоять на вокзале молча,
И не уметь смеяться, и не уметь плакать.
Но слышать, как переговариваются летчики,
 
 
И знать, какие сегодня на базаре цены,
И не различать птиц, всех называя птахами,
И, укладываясь, засыпать мгновенно,
Не снимая безмерной душистой рубахи.
***
 
 
Облаков ли не уберегли?
Или были белыми дни?
Волей невидимого ли весла
Высь с одуванчика смерть унесла?
Седобородая морда ль быка?
Олух пролил ли ведро молока?
Или постели постланы были
С вечера, да любить позабыли?
Или любили, но рано ушли?
Или ключей под ковром не нашли?
Выкупаны ли в муке воробьи?
Или оставлен след от ладьи?
Или дурили, да в перья попали?
Или глаза от застолий устали?
Или лето Лете сродни?
Или были белыми дни?
***
 
 
Так металлическая грамота оград
Выдерживает поцелуи детских щек,
Так терпят станции те слезы наугад,
Что дарит им, прощаясь, новичок,
 
 
Так сносит сказочная тишина
Стрельбу из спичек по углам подвала,
Так смерть к блаженному нежна,
А ей любви недоставало,
 
 
Вот так же нас хранит судьба,
Статистов, свистунов окраин,
И не дает сойти с ума,
А сколько о себе мы знаем!
***
 
 
Мне бы затылки твои перечесть,
К песку устремившийся взбалмошный август.
С коварством придумывающего весть,
Остановить бы, запомнить, пусть старостой…
 
 
Но близнецами мне беглецы.
Кричу впопыхах, выкликаю их словом.
Душа моя видеть уже не готова.
Успеть упереться бы в изразцы.
 
 
Успеть бы наметить путь солнечных строчек.
Как в детстве, попав в рукомойник мячом,
А не успею, дай, Господи, точности
Влет задремавших коснуться плечом!
***
 
 
Я читал осень, касаясь пальцами золота знаков.
Где туман, забавляясь, морочил кустарник газовыми платками.
Как из разобранных шахмат демоны дыма и лака
Легкое отражение свое пили большими глотками.
 
 
С каждым глотком прояснялось. Здесь следы Бутафора.
В них конницы круговерть, в них канкан и рука,
И разряд электричества в напряженном изгибе танцора.
Или лопнула нить, что держала звезду до утра.
 
 
Я видел как лес, дрогнув, вдруг закружился. Солнце!
Плыл неприкаянный плод в свите косматой стрекоз.
Медные стрелы пробили себе ослепительные оконца,
Чтобы по свисту пространство поймать в сети из ста полос.
 
 
Листья трещали, морщась от света, и враз рассыпались стручками.
Так бронзовый маятник насмерть дробил придуманный утром узор.
Оцепеневшие горбились тени, касаясь друг друга плечами,
А контур, качаясь, уже размечал для сумерек коридор.
***
 
 
Вечер, зверь, переживший весь ужас охоты,
Город, как улей, наполнил ленивым гулом,
Желтый огонь расплескал по стеклянным сотам,
Руки на раме черною бабочкой высветил.
 
 
Тревожно, будто прощание, и вещи на стуле,
Будто лукавый смех мой на вечере выместил,
Тянет теперь на потеху с собой.
Или это кривляется пар над плитой?
***
 
 
Бывало,
Дождавшись раздора и грязи,
Он срывал гнилую мешковину над городом
И,
Сопящей головою лошадиной,
Возникал,
Черт,
Игрок шестипалый.
Знал толк в делах,
Такой переполох
В посуде, лампах.
Лил ведрами чуму дорог
И полы оспой покрывал,
Улитками или жуками.
Копилки-рынки рассыпались медяками.
Во всех углах капустниц натолок
Черт!
Пострелы окраин учились ругаться черно,
На их глазах октябрь горел.
Как смело
Черт
Врывался в спальни
И
Из теплых еще одеял
Посмертную маску лета лепил проворно.
О, Осень,
Ты сама
Нагая, стоя на коленях,
Как милости просила этого греха,
Всегда
В тебе таился черт!
И плакал день,
И целовал
Твои обветренные губы,
Осень…
***
 
 
Там, где новорожденный октябрь – томат
На скользких ладонях королевы борща,
Гранатовый бык, огнедышащий брат
О будущей казни листвы вешает.
 
 
Повитухин смех, погребальный плач
Вдруг совьются кровавым бинтом по реке,
И пригрезится бойня, румяный палач,
Даже привкус соленый на языке.
***
 
 
Дождь, дождь,
Капля по капле,
Стаккато,
Тонкие стебли в петлицах дворов.
 
 
Дождь, дождь,
Лев литой
Приложил холодное ухо
К черному озеру неба.
 
 
Сон?
Не до снов,
Когда дождь.
 
 
Дождь, дождь,
Дождь, дождь,
Где-то девочка в вальсе кружится.
Дождь, дождь,
В дождь, в дождь
Цветы становятся птицами,
 
 
И шелест и шепот
В отечестве счастья,
И царствует поцелуй,
И слушает лев
Как смело касаются
Ноги влюбленных
Черного озера неба.
 
 
Сон?
Не до снов,
 
 
Когда дождь.
Когда дождь…
***
 
 
Где-то девочка в вальсе кружится,
Каплей соли дрожит на ресницах.
Или солнце на листьях искрится.
Или теплых ветров вереница
Отмечает улыбками лица,
Чтобы с осенью распроститься.
Этой осени не повториться.
Или мчит все быстрей колесница,
Уж не видно, лишь гонкие спицы
Шелестят. Так мелькают страницы
Нашей жизни. Не остановиться.
Нам oт времени не утаиться.
Вот и девочка в вальсе кружится…
***
 
 
Сквозняки босоногие
Вымели пепла мел с теплом пополам
По ступеням слога.
Будто холода первого сизый крап строкам,
 
 
Будто осень детства.
Дней без дна – бездна.
Рябью кадок с дождем обласканы груши.
В хвойной пене перин уже не согреться,
А над замершим садом хлопья игрушек
Кружат.
Памяти О. Э. Мандельштама
 
 
Cохраните меня. Если даже в проеме дверном
Перестанут осколки разбитого лета,
Если Вам, разрумяненной красным вином,
Смех однажды подарит веселый содом,
Сохраните меня. Вам воздастся за это.
 
 
Будет не осень – малиновый звон.
Ох из рыхлых телец самых солнечных яблок,
Каждый сон обернется для Вас витражом
И забавной игрою полуденный сонм
Чьих-то щек, и плащей, и площадок.
 
 
Сохраните меня, как угодно, тайком,
И ладонью к губам от беды заслоните.
Я, беспутный, ворвусь полуночным дождем,
От тоски безголосым трамвайным звонком.
Сохраните меня, обернитесь, прочтите…
***
 
 
Не в речь, не в слова, а в белые блики,
На южные стаи пущена пряжа.
И вымучен рот нетерпением крика,
Но как совладать с немотою пропажи?
 
 
Как не сойти с ума на развилках,
Где угол опять оглянуться заставит
На лов, окольцованный гамом великим,
Рвущий на строфы взбешенные стаи?
***
 
 
Не заповеди зла читали ветры нараспев,
Раскачивая ветхий купол ночи.
Искрясь на севере, смеялся, осмелев
Посеребренный сказкой колокольчик.
 
 
Не страх, а скоморох чудил в предчувствии снегов,
Обрушивая шаг на листья с лязгом,
И дул в трубу, и плакал, ногу уколов,
И что-то о судьбе бубнил бессвязно.
***
 
 
Торжества человечества – войны и цирки,
Хаос хлама и труб, и поэты молчат,
Когда в жмурки играют чудаки на опилках,
И стекает на землю бесполезный плакат.
 
 
Когда звезды, как мелочь, теряет Вселенная,
Демон рампы простужен и смешней во сто крат.
В рыхлых банях ругаются военнопленные,
И в бреду цирковые обозы горят.
***
 
 
Я влюблен в твои русые волосы. Осень
Над ними свершила уже колдовство.
Вспышки золота неуловимы. Их восемь.
Здесь сокрыта соната. Так спрятан листвой
 
 
Протянувший на землю звенящие струны
Солнечный стан, и последний минор,
Словно ветер, что полон тоски по июню,
Нити дыма вплетает в хрустящий ковер.
 
 
Так безумствует запах грибной подле просек.
Тает иней на окнах дневных поездов.
Я влюблен в твои русские волосы. Осень
Их расплела в предвкушении строф.
 
 
Ты молчишь, у тебя на ладони,
Как гадание, в хаосе тропинок
Лист горячий дрожит скарлатиной.
***
 
 
Был скандал…
Был скандал. Теперь тишина, тишина,
Только двери поскрипывают,
Двери устали, должно быть, от трусости стекол,
И ленивые чашки, из углов подставлявшие щеки,
Больше не всхлипывают,
А даже зевают. Теперь тишина, тишина.
Теперь тишина,
И огромные руки, руки, ласкавшие ее.
Руки, никогда не смевшие ударить ее,
Руки, только что в воздухе описывавшие удивительные линии,
Белые руки, напоминающие лишенные воды лилии,
Руки Нерона,
Именно руки Нерона
Теперь лежат на журнальном столике,
Как мертвые. Не боль ли это
Сама?
Теперь тишина.
Теперь тишина, тишина,
Кажется, никогда не воротишь ее,
А в кресле, как в гнездышке,
Чужая!
А крохотная? Со смешной челкой.
Он называл ее пацанкой, пчелкой.
Чужая
Она.
Теперь тишина, тишина.
Теперь тишина.
На вокзалах, в их письмах, в их судьбах
Такая теперь тишина!
Было. Дальше что будет?
Пока – тишина.
В раскрасневшемся абажуре
Еще что-то тлеет, кипит,
Еще пытается разбудить
Этот Рим, Но фигуры
Без сил. Напрасно. Нет слов.
Вечный пес уплетает безмолвно на кухне зареванной плов.
На дворе закончился дождь, и в арке
Черт, прощаясь, целуется с кухаркой.
***
 
 
Глаза, гости ласковые,
Два глотка отболевшей беды,
Схимники сумрачной сказки своей,
Целовавшие солнца следы.
 
 
Вы – покой. Не знобит от исповеди,
В ночь сокрыты обряды скита.
В вас стихов занималась исподволь
Призрачная череда.
 
 
Смертельных огрех предвестники,
Глаза, я доверился б вам,
Но дозорный расплаты на лестнице
Приложил уже палец к губам.
***
 
 
Угловат человек…
Угловат человек.
Человек —
Сажи рос-
черк
В деревянных башмаках.
В деревянных башмаках
Лучше слышится зима.
Лучше слышится зима,
Где воронье кр-р-ра,
Где воронье кр-р-рра,
И сосулек стоны,
И сосулек стоны,
Где не спится белым-белым
Солнечным холодным странам,
Где от стужи в океанах
Растворились паруса,
Где-то, где-то,
Где-то, где-то,
Недалеко,
Недалеко
Счастье бродит.
Счастье бродит,
Ищет, ищет человека,
Угловатого, смешного,
Что стоит на полдороге
В деревянных башмаках…
***
 
 
Спит улица…
Снятся лица,
Синицы. Сбудется?
 
 
Вечерняя улица сутулится —
Зябко улице.
Это – январь,
Лада льна и снега,
Ветхий ларь с маревом и негою.
 
 
Свет по щелям щурится,
Чумная птица хмурится,
Жмется к долгим фонарям —
Мой огонь, не дам!
 
 
Пустоглазый дух гадалок
Запахнет пальто. Не видать окно.
Не спешит ли кто? Не поет ли кто?
 
 
Все! Пропал!
Не узнаю, сбудется ли —
Спит улица!
Зимний мастер
 
 
Зима – мрамор.
Ее птицы скрестили линии на хмуром небе.
Блеснет острым лезвием конек…
 
 
Ее песню можно потрогать руками.
Ее песня закручена львиными гривами на театрах.
А снежинки-бриллианты
На ветхой шубе дворника.
И звенит как камертон
Метла.
А сырая остановка, где ругает пурга —
Ее врата…
 
 
Троллейбусы,
Киты летаргии,
Опутаны насмерть стеклянною нитью,
Неоном лоснятся их скользкие спины.
В сети пойман и догорает
Снегирь…
 
 
Зима-мрамор,
Ее вены деревьями тянутся к серому глазу,
Лукавому глазу.
Это следит за адской работой,
Пряча холодные щеки
В складках гардин,
Зимний Мастер.
Ветер
 
 
Небо зимой —
Океан!
Материк его черный —
Голоса Мейерхольда,
И напудрен нос —
 
 
Шторм!
В ужасе тонут тяжелые звезды.
Грохот. Не слышно мольбы рыбака.
 
 
Беда!
Антеннами дыбятся клочья от тросов,
А крыши – торосы…
 
 
Из бездны рука
Озябшими пальцами
Вопьется отчаянно
В замерзшие стекла.
 
 
Обозначен последний аккорд.
 
 
С ней на века
Исчезнут в пучине
Стеклянных клавишей россыпи…
 
 
В снежном разгуле лисицей
Мелькнет твоя рыжая челка,
Где-то ты бродишь сейчас?
Станция
 
 
Метель.
Вокзал знобит.
Вокзал взъерошен и горбат, как Пан,
И бородою пар.
 
 
Цыгане в цветухах
Или языческие птицы.
Ах, в их зрачках пожар.
 
 
В углах
Обугленные чемоданы
Исходят запахом огня,
И лампы сами загораются в пылу.
Как близки этому
Гортанные чужие речи.
 
 
Здесь не игра – болезнь.
Но только плачут, а не лечат.
 
 
В казенном мальчики, подростки
Бегут от слез на холод.
И мне невмоготу, и я за ними поспешу.
Там, на перроне, все иначе,
Темно, лишь тлеют семечки в истоптанном снегу.
 
 
Метель не гасит их
О ледяные рельсы,
Несет куда-то далеко
От станции
С чудным названием
Барнаул…
***
 
 
День звенит. Это – звук удивления.
Так выносят на солнце хрустальный сосуд.
Это – обморок города. Это – кружение
Ослепительных точек. Распахнуты сутки
 
 
Как огромный трельяж, и разбавлена тень.
Это – слезы, когда уже сроки отсчитаны.
В обреченности с болью соседствует лень.
А развязкою – звон. Так прощают обиды.
 
 
Так, проснувшись, однажды приходят к окну
И кричат – посмотри, позабыв все на свете.
Так предчувствием чуда в холодный канун
Вдруг исполнится день мечтою о лете.
Врач
 
 
Свет пронзил пять пальцев. Их не стало.
Взмах крыла разбойный у самых глаз.
Это кружат белые до боли покрывала,
Здесь случается такое каждый раз.
 
 
Гонят сов бессонницы поутру в чуланы.
Поутру бессонница, как ящик стекольщика,
Небо разбивает острыми углами
И, как губка, жадно выпивает солнце.
 
 
По глотку на каждого мученика боли.
Боль боится смеха и красного цвета.
Покажите, доктор, гвоздику, что ли…
Смерть под ванной мокрой ветошью
 
 
Бредит формалином, ей чудятся рыбы.
Головы тяжелые, в головах содом.
Все вокруг босое, бегом да кувырком,
Доктор, вы достать ее оттуда не смогли бы?..
Старая фотография
 
 
Маме
 
 
Акварельные сестры Лариса и Ольга
В легких платьях небесного цвета.
Взгляните, февральский день,
На дворе расцвела сирень.
 
 
Это сказка, конечно, и Оле
Где-то здесь же в атласном камзоле
Рукодельницам дарит цветных жуков
И душистые кружева из облаков.
 
 
Несет в своих крохах-ладонях
С чердака светляка-соню,
Запорошенные снегом
Дарит сахарные орехи.
 
 
Раззадорится, бронзовой флейтой
Разбудит старуху в передней.
Та глазам не верит, крестится —
Спишь, что ли, крестница?
 
 
По Воронежу шествует снег
Под хрустальные звоны сирени…
***
 
 
Краше испуганных крыш,
Легче растрепленных окон
Рвется зеленый кокон
Первым из почек. Кыш!
 
 
В расчерченном хаосе дня
Пышет рождение мая.
Воздушных рыб обгоняют
Ста тысяч солнц сыновья.
 
 
Руки. Их появление,
В артерии флаги льющее
От площади к площади пуще.
Волнение выше весеннее.
 
 
Ломится в щели звон
Золотом зыбких волн.
Щурится, смотрит в дверь
Лохматый солнечный зверь.
 
 
Вставай!
Май!
***
 
 
Кто знает, чья боль на весах,
Когда и природе больно?
Боль, но
Рождаются в мухах, не на небесах,
В полных наитий бессонных домах
Среди беспризорной посуды
На скомканных ложах простуды,
В верлибре грехов и голгоф суеты
И в маете поредевшей листвы,
В медленном темпе застолий родных,
В неловкости брошенных и холостых
Первые певчие строки…
 

Капища

 
Я весь – напряжение. Я слушаю сумерки.
Недвижим мой хор. Спит мой пес. Пуст мой ларь.
Бесенята бессонниц ушли или умерли,
В руслах руин раздразнив киноварь.
 
 
Утихли в каморках хмельные отшельники,
Я слышу сквозь стены их пышный кошмар
С раем ржаным и траурным шествием
Туда, где у оспы на выучке пар.
 
 
Мне слышно, как вызубренное столетие
Стучит молоточками по головам,
Как чья-то свеча продрогшим студентиком
Рюмочки просит у царственных дам.
 
 
Я помню как плачут по рыбам дороги.
Я вижу языческий танец простуд.
Я слышу косноязычность пророка.
Я слышу как ангелы не поют.
Поэт
 
 
С его легкой руки привычные вещи
Теряли свой цвет и очертания.
Садился за стол, и строки, как трещины,
Одна за другой убивали молчание.
 
 
Чьи-то грехи фантастическим грузом
В печаль обращали липа знакомых.
Имел ли он право на запах арбуза,
Что в декабре метался по комнатам?
 
 
Он любопытством к пространству как к женщине
Лишил себя сна и, пожалуй, рассудка.
В окно наугад, не имея надежды,
Пальцем указывал линии судеб.
 
 
Но где-то влюблялись и убивали,
И лихорадку тушили губами…
***
 
 
У треска ночного нет кровоточащих истин,
Нет суетных ноток, бесстыдных прикрас,
Нет строгости сажи, возраста листьев,
Дрожи вина, методичности ласк.
 
 
У ласк не сыскать беспричинности света,
И сухости губ, и схожести зла,
Они лишены благодушия тщетного,
Каверзы звезд, близорукости сна.
 
 
У сна не бывает величья урока,
Мужества судорог, нудности клятв,
Красных отметок на снимках и сроках,
Вольности жизни, любви декабря.
 
 
По декабрю и свеча бесконечна,
И спаленка знает, о чем здесь молчат,
И что за фрегат, и что не обещано,
И как не тревожить, и что есмь мечта…
***
 
 
Кто чуть слышно в светелке у нищего
Серебряной ложечкой тычется, ищет,
 
 
Где сокрыта живая вода
Под неласковой пленочкой льда?
 
 
Это сада январского неслуши жалят,
Целуясь под окнами, ушку мешая
 
 
Алмазному вспыхнуть дотла.
О, как близко на сердце игла.
***
 
 
Ревнивец февраль
С ухмылкою старого-старого льва
Завьюжит, завьюжит,
 
 
Ножом полоснет,
На миг ослепит раструбы двора
И снега гирлянды жемчужные,
 
 
Дрожащий
Сорвет острия огонек
И спрячет в подъезде…
 
 
Один да другой,
И потянутся на восток
Следом кровавым созвездия.
***
 
 
Памяти М. И. Цветаевой
 
 
Снег. Сон светил. Собор слепых.
Сокрыты небеса, следы и тени.
Зрачки слагают акростих
Создателю за час до единения
 
 
Начал в холодный белый звон
По сумеркам, студентам и Марине,
По бражникам, ушедшим на поклон
Туда, к воде, где нет воды в помине.
 
 
Исчезли звенья, своды, письмена
На дне всепоглощающего света.
Лишенные согласных имена
Грустны, как птицы Ветхого Завета.
 
 
Не слышен стон последних каравелл,
Размытых насмерть порошком стеклянным,
И лишь видения касаются несмело
Дрожащих век хозяев покаянных.
 
 
Всё – снег. Зима остановила ось
Осмеянного светопреставления,
Как няня, вытирающая слезы
Наказанному на колени.
 
 
Всё – кольца, кружева, всё – хрупкий сад,
Всё в голубом пушистом дыме.
И белый звон, и снегопад
Над бедной головой Марины.
***
 
 
Я – бессонница. Бессонница моя.
Домовые мои да я.
Медленно пьем горячий чай.
Ложки постукивают – дай, динь дай…
 
 
Со двора мороз в окошко шепчет.
Не понять. Лишь пар. Его речи
Узорные и важные – львы да лапы.
На кухне хлебная баба
 
 
В кастрюлях гремит, поет.
Скоро ли блинов черед?
И я запою. Ох-хой,
Подпевай, домовой мой!
 
 
Я – бессонница. Бессонница моя.
Когда хлопотно под лампами хлопьям,
Когда молчат мои простуженные двери,
Когда вьюга плачет, бедный зверь.
 
 
В белом дворники, и сад, и карусели.
И не надоели им метели?
 
 
Проиграю свою боль
Догола, да в снег-соль
 
 
Танцевать с домовыми в дым
По площадкам полуживым,
Да в глазастые двери стучать —
Двенадцать, двенадцать…
Деревья зимой
 
 
1.
 
 
Есть деревья, что зимой не спят.
Это городские деревья.
Вздрагивая от криков детей
И сигналов неотложки,
Они до боли сжимают друг другу корни,
И красная кора их
Покрывается пупырышками
Наподобие гусиной кожи.
 
 
Им кажется,
Что у них есть Бог,
Свой древний Бог,
Бог Древ.
 
 
О, мученики зимы,
Городские деревья,
Как бы им хотелось забыться.
Пусть ненадолго.
 
 
Не умея молиться,
Как это делали их родители
И прародители,
Они придумали свою молитву:
 
 
Бог Древ, дай сон
Пусть хоть на миг…
 
 
Как будто шоферы в таксопарке
Играют гудками:
Бог Древ, дай сон
Пусть хоть на миг…
 
 
О, мученики зимы,
Городские деревья…
Как им хотелось увидеть своего избавителя
В толпах прохожих!
 
 
Их ветви потрошили облака.
Как подушки,
Но Бога не оказалось и там.
Только снег
Перьями падал на землю.
 
 
Бог Древ, дай сон
Пусть хоть на миг…
2.
 
 
Вечереет.
Зажигается одно окно.
Только одно окно.
Нависший над ним тополь видит
Как старик вышел на кухню,
С тем чтобы приготовить
Себе чай.
 
 
Вот Бог, Бог Древ,
Бог Древ, дай сон,
Дай сон…
 
 
Старик вспомнил что-то,
Смеется,
Смеется и готовит
Себе чай.
 
 
О, Бог,
Ты жесток,
Ты не хочешь слышать
Мольбы деревьев!
Отчего же,
Бог?
 
 
Старик все еще посмеивается,
Наливая себе чай.
Двадцать пять лет назад
Старик посадил тополь.
***
 
 
Часы.
Чары.
Череда чисел.
Плечи креста,
Распоровшие дату.
 
 
Часослов ожидания
Крапленого чуда.
 
 
Шаг черепаший
Заласканных четок.
Золотой порошок
Ускользающих лун.
 
 
Кладбище пчел.
Колчан паука.
 
 
Беседа глухонемых
За стеклянной дверью
Холодных палат,
Я помню их пальцы.
 
 
Локти точильщика.
Конница искр,
Легкая конница
Господа Бога.
 
 
Ходатай сухонький
Грехопадения.
 
 
Ходики.
Ходики.
Череда чисел.
Чары.
Часы.
***
 
 
Казались кровью Каину волосы Авеля,
И руки горели от нетерпения вычерпать тело.
Нет, не в поле, в пыли, кареглазые эти проделки,
Много выше на жирной тарелке пальцы оставлены.
 
 
На кухни сырые вносили птиц обезглавленных.
Так начиналось, и было уже ничего не поделать.
Руки горели от нетерпенья вычерпывать тело,
Было пасмурно, и на улицах стружка оставлена.
 
 
Уже пили вино, уже пили впотьмах, уже сыпали яблоки.
Той порой привиденьем, как оспою, каста болела.
Так начиналось, и было уже ничего не поделать.
В жмурки играли и самых сноровистых кутали в наволочку.
 
 
Крали веревки, с женщин в чуланах срывали исподнее,
На свадьбах борцы перед дракою делались белыми.
Той порой привидением, как оспою, каста болела.
Крыть ворон да собаками глупых травить было модно.
 
 
Чудн'о хоронили. Без изумленья, без бубнов, не плакали.
Ждали торжеств, торжествам отдавались всецело,
На свадьбах борцы перед дракою делались белыми.
Красили в красное весла, детишек же метили знаками.
 
 
Чуда не ждали, однако вязали мышиные хвостики.
Щурились, губы сколоть каленой иглой умели.
Но ждали торжеств, торжествам отдавались всецело.
Смехом живым украшали знамена и лопасти.
 
 
Жили атакой, гортанью, последнею каплей,
Суровую нить тянули капкану потомков.
Капища им – каждый храп, и трофеи, и кромки,
Каждый год, каждый дом, где оставлены волосы Авеля.
***
 
 
Дорогого стоит этот рябой на ветру чернокнижный дом,
Где в мертвой нише сердце старца и клетка со щеглом.
 
 
Здесь зорко тени злоязыкие следят за беспорядком,
Здесь плакальщицы волос золотой закладкою в тетрадке,
 
 
Здесь запах зверя, слепы зеркала, капризны капли,
Здесь наказание не спит в сыром углу, как цапля,
 
 
Здесь страхи пасынка впотьмах гримасой из бумаги,
Здесь бродит лунная болезнь в тяжелой фляге,
 
 
Здесь полдень обронил свой плащ из рыбьих шкурок,
Полуночные вожди здесь рыжи, что твой Урия,
 
 
Здесь разузорен и треклят соленый стол, как уголовник,
Здесь на косых углах метлы алмазы бывших слов,
 
 
И арапчата не взрослеют. Здесь все – азартная игра,
И выспрен смрад, и свет повержен, и святы шулера.
***
 
 
Среди жадных камней и холодному пращуру дрожь.
Для сорочьего глаза и мета кровавая – брошь.
 
 
По тропинке змеиной за ночью под небом брешь.
Навсегда между конным и падшим пеший.
 
 
Сладок свет от непригубленных черненых чаш.
Горячо на иголках кузнечикам вечных шашней.
 
 
Зелено семя зла под проворовавшейся тучей.
Солоны полоротые норы от плача сучьего.
 
 
По губам плавники ядовитые бывших чащ.
Не восток замесил на бешеной браге палач.
 
 
Не у волка пропахла паленым упрямая шерсть
Там, где за барабанщиком кладбища шествуют.
***
 
 
Что ж Вы, добрый человек,
Разве можно так печалиться?
 
 
Ваши острова во млеке
И не старятся,
 
 
На морозе Ваши грезы
Что часовенки,
 
 
Огоньками Ваши слезы
По еловникам.
 
 
Вам не видеть переездов
На холодные квартиры.
 
 
На холодные квартиры,
Где давно уже не живы,
 
 
Где давно уже не живы,
И не встретишь их в подъезде,
 
 
Ваши бывшие любимые
И соседи нелюдимые.
 
 
Нал альбомом фотографий,
Где вы мальчик, где вы с мамой.
 
 
Нет уж никого.
Есть ночлег друзьям.
Есть вино друзьям.
Им сейчас легко.
 
 
К ним сейчас нельзя.
Вам еще нельзя.
 
 
Долгим будет век,
Добрый человек.
 
 
И не стоит так печалиться.
Кому это понравится?
***
 
 
Зеркало.
Зев забытья.
Голод озер.
 
 
Бездна сочувствия,
Зола, застывая, страдала.
 
 
Глухота Фигаро,
Стол двойника,
Как холодны его щеки.
 
 
Улыбка зимы
Со слезами и сажей.
 
 
Ласка Офелии.
Страж суеверий
С лицом настоятеля,
Его простыни – страшно.
 
 
Водобоязнь.
Лезвие судеб.
 
 
Плоскость больного
С шипением горя
За каждой спиной.
 
 
Серебряный зов Атлантиды.
Сумерки с исполином.
 
 
Сказка с молитвой.
 
 
Зосима.
Зосима.
 
 
Зеркало.
Актер
 
 
С. Серову
 
 
В гримерке тепло и жутковато.
Волнуются красные шторы.
Все будто в заплатах. Такой беспорядок
Лишь в детских больницах.
Игрушки, и что им не спится?
За мною следят, как за вором.
 
 
Крапленые роли, заложники жизней,
Игривых как брют размалеванных судеб
Со столиков хромых готовы, лишь свистни,
Сорваться, ходить по щекам и
Сыпаться вусмерть клоками
За те прегрешения, коих не будет.
 
 
Я жду. За стеною Вселенские шорохи.
Увалень гулко спускается с лестницы.
Приготовления к ужину. Спор. Вздохи
Кресел. Гонят взашей домочадца.
Сумерки ищет сверчок в декорациях.
Долго молчат. Кому-то пригрезилось.
 
 
Как долго молчат! От громоздкой бессонницы
В комнате тесно. Связаны локти
Траурным бантом беспечной поклонницы.
Все в ожидании хозяина.
И слезы неосязаемы.
Гримерку знобит. Какое-то колотье
 
 
В складках и фалдах… У зеркала плут.
Что позабыл здесь чужой?
Почувствую свет за собой.
В мертвенном зеркале с каплями воска
Псы лижут кровь с ковров, охотники их бьют
С остервенением и вечно, как у Босха.
 
 
Актер! Вернувшись с поля брани,
Ты не узнаешь глаз моих.
Рабочий
 
 
Дым в захламленных домах.
В чуждых глазу измерениях
Грозно бродят чьи-то тени
На подкошенных ногах.
 
 
Кашель копоти. Огарки.
Брызги тонные чернил.
Красные литые скатерти
Будто Голиаф стелил.
 
 
Металлические мавры,
Злые куклы, дух кино.
Топотню их под литавры
Здесь не слушает никто.
 
 
Здесь кладут большие руки,
Затевая свой уклад.
Что, Бетховен, был бы рад
Выслушать такие звуки?
 
 
В них ворочается зверь,
Распаляя груды углей.
Им навстречу кто-то смуглый
Из распахнутых дверей,
 
 
Ухватив за ноздри ночь,
Всю Вселенную хохочет.
***
 
 
В миру, где обедают со сквозняком.
Карлик в расстрелянном платьице
И до песен охочая карлица
Терпят свой век особняком.
 
 
Там, где кланяются, там, где дразнятся,
Там, где невинным консервным крючком
Вены враз отворяются.
Там, где розы морщатся под потолком,
Там, откуда бегут за звонком,
Пятясь, как каракатицы,
Карлик с холодным, как рыба, зонтом
И карлица с желтым пугливым бантом
Представлению улыбаются.
 
 
Чем-то им выйдет пятница,
В миру, где обедают со сквозняком?
***
 
 
Возалкала на воле волчицею выть
Вымученная мечта.
Чем не чудо из губ лепить
Охальные имена?
 
 
Как отбившихся птах не словить
В пестрый чулок?
Пуговицей не позолотить
Розовый кулачок?
***
 
 
Краденое время без молитв и смуты
Лестницей терпло в огромном суде.
Очи черные капельками ртути
Скатывались вниз к роскошной беде.
 
 
Из-за оград больничною интригой
Сыпались котомки на суматошный кон.
Дотошно выписанный желтой книгой,
Насмерть скрепленной ржавеющим замком.
 
 
Спать не сметь! – стыдили полотеров,
До блеска драющих низложенную скорбь.
Вили ядовитые узоры, без которых
Казался беззащитным каждый лоб.
 
 
И влюблялись в мышь мясистые пииты.
Хлебали повара. Приветствовали флот.
Молодели от вина ланиты замполитов.
В муравейник собирался избранный народ.
***
 
 
Ни дворца, ни фонтана, ни сада,
Только ветер с пугающе детским лицом,
Кувыркаясь в просторном мышином халате,
Тянет за космы огонь на поклон.
 
 
Что за пытка под властью бессонницы видеть,
Теряя рассудок, не смея узнать
Кровосмешение в мыле бессилия
В плавких объятиях пожарной братии.
 
 
Это – пятна антоновы неизлечимые
На трамваях, полотнищах, пальцах проворных,
Затянувших горячей еще пуповиной
Синеглазой свободе слабое горло.
 
 
Это капище Солнца при светобоязни.
Этот запой, эта прорва – несчастье.
Это поэзия осиротела.
 
 
Поэзия.
 
 
Поэзия, кукла белая.
 
 
Кукла, кукла, кукла белая,
Руки мои мыли мертвое твое тело…
***
 
 
Напрасны красные одежды,
Суть, воскрешенное сиротство.
И все ж ступайте. Так же прежде
Рядились, добиваясь сходства
 
 
С мечтой. На ржавом дне надежды,
На рынках, в комнатах, в зиянье плоти
Ищите, точно рая, свежести,
Хотя бы привкуса мелодии.
 
 
Пусть в красном, бритыми под ноль,
Пусть вовсе без одежды и без ног,
Безмолвствуя, теряя честь и соль,
В кипении крапив и проволок
 
 
Ищите, все равно ищите чувства
В несдержанной, как хлор, котельной,
Где мечет карты в топку туз
Нечесаный, как понедельник.
 
 
Ступайте и умрите. Пусть загадкой
Стреляют шалости и треф
По сумеркам сует, по сладко-
голосым закуткам. И так, сгорев,
 
 
Зажжете вы огни предместий,
И звездочки, и колокольни в головах.
И тысячи смертей развесить
Фотограф не сумеет впопыхах.
***
 
 
Свет,
 
 
Теплой соломы беспечный табунщик,
Бронзовый сторож бильярдных голов,
Завороженный ребячеством грузчик
Лишних колец и пустых ободов.
 
 
Сонный чудаковатый задира,
Рыбий угодник, сплетник песчаный.
Только в осиротевших квартирах
Покоен и грозен он, точно Савл,
 
 
Свет.
***
 
 
Цветы, водяные знаки желания,
Вздохи хаоса, капли вины,
Вещие уголья в хмуром духане,
Укусы кладбищенской тишины.
 
 
Шуточный век. Дольше длится тревога,
Больнее глазам обескровленных мальчиков,
Страшнее известие на пороге.
Как стыдно, когда перед зеркалом плачут.
 
 
Как стыдно, когда поджигаются письма,
Когда счастья выпрашивают у Святых,
Когда поутру вездесущая изморозь
На тучном столе убивает цветы.
***
 
 
Нет пределов. Сомнения дольше, чем свет.
Выше муки терпение, глухой экономкой
По часам вычисляющее болезнь, как обед.
Ярче ярмарки дождь. Судеб головоломка
 
 
Строже знаков и фраз. Нет пределов гурьбе.
Нет пределов белью, пеленавшему жизни.
Нет пределов предутренней ворожбе,
Что и солнце, и прах, и голубка, и тризна.
***
 
 
Зрелость – пострел на ходулях,
Медленных дней неуклюжий огонь,
Шум расставляемых стульев,
На жажду сиротская броня.
 
 
Это когда, припадая к ребенку,
Пьют, как причастие, признаки жизни,
Это когда так огромны спросонок
Сны, закрутившие вычурно сызнова
 
 
Слезы блаженства в распластанной комнате,
Синюю кровь на руке виночерпия,
Ленты, звонки, расписания, хлопоты,
За осторожность на тысячелетия.
***
 
 
В иные запахи войду
На горе.
 
 
Все в этих стенах на беду.
Неволя.
 
 
Какие круглые шаги,
И краски глухи!
По воскресеньям пироги
Пекут старухи.
 
 
Бессилен свет. Оконный рай
Замылен.
 
 
И тесно пташкам на коврах
Чернильных,
 
 
И неподвижны за столом
Затылки,
И год томится за стеклом,
Как в ссылке.
 
 
Знать, из-за соли кутерьма.
Как душно!
 
 
И поутру хоть выжимай
Подушки.
 
 
И шепотом дверной проем
Измучен,
И капли жира на холеных
Ручках.
 
 
И чьи еще там имена
В бумагах?
 
 
И чья доказана вина
Во благо?
 
 
Еще какие там дыбки?
Неслышно.
И спят в корзинах каблуки,
Да мыши.
 
 
А ведь когда-то в доме жили
Собаки,
 
 
И в рукавах не тормошилась
Драка.
***
 
 
Холодно ломкому храму безлюдной весной,
Легкие веточки хаоса тянут по капле
Липовый мед образов ли, воздушный настой
С уст отлетевших имен, небеса ли.
 
 
Утром касается, тая, его голова
Молочной реки, где утоплены дивные птицы,
И нет детворы, чтобы камушками баловать,
И нет стариков, отражения чтобы напиться.
 
 
Так наша судьба, запыхавшись, на корточках спит,
И сны не привидятся ей, и весны уж были,
И седина пожелтела, и сердце уже не болит,
И боги, как поцелуи на окнах, остыли.
Отрочество
 
 
Когда я начинал, насвистывал еще и верил,
В какое послушание втравливали вы меня?
В напасть не той ли чудодейственной материи,
Что ланью ластилась и согревала без огня,
 
 
Лелеяла до ревности, до мщения
Навзрыд и наугад, на корточках, на площадях?
Не в истины ль, придуманные по прочтении
Чужих покоев? Не воловий шаг ли
 
 
Вы выдавали за волнение любовей?
Не шуткам ли учили, вешая крыла?
Моим поводырям вы угождали ловлей
Пернатой тайны. Тайна ли была?
 
 
Была весна. Все что-то отмечали, водку прославляли,
Млел черный день в объятиях жарких душ.
Отсутствующих поминали. Таяла, мерцая,
Мечта и горечь ранних дружб.
***
 
 
Не вырваться из цвета слова
Гранатом обозначившему страсть.
Певцу, пропойце, птицелову
Судьбой предписано пропасть.
 
 
Рассыпаться трамвайным треском,
Иссякнуть комариной кровью,
Остыть испариной на пресном.
Остаться на суровом солью.
 
 
Скатиться капелькою ртути
Под доски. К лету стать змеею.
Стать старичком с картонной грудью
В курилке. Стать тоской сухою.
 
 
Пропасть и наблюдать украдкой
Алхимику светлоголовому.
Пропасть, но быть – ему награда
За колдовство, за ключ, за клоуна.
***
 
 
Не тревожьте поэта. В нем август и хмель
И потешные песенки безо всякого смысла.
Он кормит собаку. Его плечи сгорели.
Он всегда в одиночестве будет. Без чисел,
 
 
Без дат. Без родных, сумасброд с погремушкой.
Страшный ребенок в камзоле и перьях.
Он ищет слова и кружочки… и кружит
Впотьмах, в лопухах, в лебеде… Под подушкой
Его петушок. И желанье безмерно,
 
 
Желание спать. Но не спит он во сне.
Он – слепой. Улыбается только и слушает
Скорбь религий, одышку пустынь, боль растений,
Матовый треск кораблей вислоухих
 
 
Под грузом бочек, торговцев, актрис, жеребцов.
Их площадную брань, комплименты и стоны.
Его мучает гул беспробудных голов их.
Копошение тел, нетерпение лона.
 
 
В нем живет, путешествует, старится зной,
От которого гибнут колоссы под палубой.
В нем машины искрятся, не зная покоя,
Барабаны беременные пустотой,
И болезни чужие, и гости незваные.
 
 
Тридцать лет. Лебеда. Бормотание пустое.
Встретит утро ль голодный ковчег или сгинет,
Он не знает, и не пытайте, не стоит —
Он пойдет и напьется, а вам будет стыдно.
***
 
 
А бывали еще времена,
Когда ветер за юность дарил поцелуи,
И взлетали лихие от ласк племена
С околдованных улиц под купол июля.
 
 
И, казалось, купанию галдящему нет
Ни молвы, ни пределов, ни утренних ссор,
Сверху дранью казался опасный запрет,
И, казалось, следил лишь кошачий дозор.
 
 
Были легкими боги без слов и имен.
Были винными тучи, прозрачными числа,
И потехи прощал, точно Лир, небосклон,
И, как Гамлет, глазастый простор был неистов.
 
 
Как везло! Как искрились во тьме письмена,
Как дрожали разбега горячие крыши?
И шуметь бы еще, да прошли времена,
И слетают провалов афиши.
***
 
 
Черпали. Поутру из кружек звезды пили
Посапывали Эльфы, коленочки поджав.
Застенчивый узор со сна, еще не в силах,
Стелился над водой, мерцая и дрожа.
 
 
Из заперти отпущенное каторжное зрение
По сполохам петляло, захмелев от новизны,
И вожделенно расплетало косы безвремения,
И вдохновенно забывало варварский язык.
 
 
Ступали, не страшась уже невозвращения.
Нащупывали тропы неземных зверей.
И выстывала тишина как высшее терпение.
Казалось, ярче прежних дней,
День занимался.
***
 
 
За вашими окнами, юноша, божественная кутерьма,
А ваши цветы задолго возделывал садовник Глюк,
А дальше, там, где дождь, домики, домишки, дома, дома,
И качает ветер придуманный за каким-то чертом крюк.
 
 
По прошествии тысячи лун, юноша, вы – нечаянный человек,
Но это потом, далеко, а сейчас вам забота – мечты
Да сомнения, навроде того, был ли уместен ваш смех,
Да одно увлечение, довольно серьезное, влюбленность почти.
 
 
Конечно, когда-то ваши терзания, юноша, обратятся в дым,
Ваш ангел когда-то забросит колчан и лук,
А пока наслаждайтесь, балуйте, ходите босым
И не забивайте себе голову вопросом, зачем этот крюк.
***
 
 
И в парикмахерской, где желтый дух повинной,
И в навсегда связавшей линзами аптеке
Нет Рождества. Здесь все непоправимо
Смирно, как замужество калеки.
 
 
Из этих комнат строятся скитания
Пустые и огромные. От лета
Не уберечься в них. Нежданно
Не появиться, только что посмертно.
 
 
В них насекомые насмешливы. А впрочем,
Здесь нежны руки и степенны платья.
И апельсин в хрустальнейшей сорочке,
И в зеркалах печаль особой стати.
 
 
Впрочем, здесь приют, не теребят чужие
Чужих за мыльность дней, за слух, за слабость.
Здесь губы только что живые,
И забытье как будто шалость.
 
 
Нет Рождества. Но провидение
Здесь также не окликнет из окна.
Храни же, Господи, за всепрощение
Безвременные, безответные дома.
***
 
 
Чем не полночь взгляд, полон вечности,
В счастье своем разуверившегося.
Высчитавшего беспечный стук
Каблучков от потех до посмешища.
 
 
Чем не полдень дом поднебесный его
С ледяной колыбелью под лестницей,
С легкими ласточками наверху,
Прелесть сплетать осмелившимися.
***
 
 
Перебродило все. Сомкнулось и переплелось.
Неповоротливая Азия в лиловых шалях
В окошко для похлебки видит гроздь
Живую виноградную. В расшитых далях
 
 
Фонарный путь влачит холодного жука
К Европе, захлебнувшейся в туманах.
И цепенеют, наблюдая чужака,
В степях провяленные истуканы.
 
 
Смерть отступила. Женский хор
Водой речною стал, но лодочник не слышит.
Он сам остыл, но жестом вызывает с гор
То облако, что лодочника ищет.
 
 
На севере ленивые цветы
В оправе солнечной совсем погасли,
Лишь долгие белесые мечты их
Остались на ресницах плаксы
 
 
Вьюги. Вмиг мгновения замело.
Неосторожных птиц совсем не видно.
Не видно пирамид. Ах, как тепло
Теперь деревьям и покинутым.
Санкт-Петербург
 
 
Молвой и волею вода полна
В долине ламп, голубок и полуподвалов.
Из ливней вызволенная волна
Влачит большой улов с величьем вала,
 
 
Смывая плеск полуденных каналов
И клей с оскала кукольных коней,
Вода, как корь, капризничает в малом,
Лавиной в нескончаемом клокочет. В ней
 
 
Малокровного вельможного творения злей
Иные волосы Светлан оплакавших. Иные
Теперь уж лики в ветхих платьях лицедея
Волнуются не мертвые и не живые.
 
 
Все – вымоленный голос с запахом полыни,
Со шпилями догадок, кадыками непогод,
И огоньки жилищ на самом дне, на глине,
И долгий след от слов чахотку выдает.
***
 
 
Великомученица трав и суеверий,
Красавица провинция, не милостью,
Но важностью вы взволновать умели,
И на глазах у вас не веселились —
 
 
Не смели. Пряничную старость
Сулила тем, кто вас любил,
Разлука. Нищета ж, терзаясь,
Теряла мужество и пыл.
 
 
Долготерпение мальчиков на хорах,
Прекраснодушный плач сестер
Вы стерегли булавками на шторах,
И в письма запирали вздор.
 
 
Ваш бал – безмолвие и пустынь,
Вольноотпущенниц покорные фигуры,
Что снегом ослепленные искусно,
Обнявшись, ждали польки на котурнах.
 
 
Засим крестообразны и безгрешны
Печали, коих тенью вы касались,
И, в благодарность нянчившим надежду,
Навеки скорлупа в степи осталась.
***
 
 
Ах, Сибирь! Твоих подневольных иноков,
Битых, со злыми голубиными глазами,
Будто бы тризна трафит спиртом синим,
Да словом сорным, да светлыми слезами.
 
 
Будто ненасытны воронки тоски их как рак,
Тянут взасос свист, и свары, и выстрелы,
Будто бы в рабстве рек их зеркальный знак,
Крест беспамятства, узел неистовства.
 
 
Ах, Сибирь, безответная грузная мать,
И с собаками не углядеть за подкидышами.
И в простуженных легких не удержать
Кислорода на всех. Даже Всевышнему
 
 
Не поплакаться – в храме хлам и мороз,
В тюрьмах мытарь пролил приворотное зелье.
Дальше – утро, еще, еще, все – допрос:
Где теплее?
***
 
 
Теперь о всаднике поподробнее.
Его ленты и перья лишены глагола.
Его конь кружевной головаст и безроднее
Бездны самой. В сечении холода
 
 
Лоск оболочек телесного взгляда,
Выстудившего рыбаков на заливе,
Выудившего колокола да
Вызвонившего вишни да сливы.
 
 
Бедный садовник в ознобе дыхания его
Ищет очки по карманам веками.
И все бледнее в деревнях страдания,
И чудеса расплываются сами.
 
 
Один василек кричит на пригорке,
Выше туманов и муторных странствий,
Тише пропажи и конского взора —
Печальна зима в нас, но всадник прекрасен.
***
 
 
Каленые кузнечики,
Что, ваша молотьба
Звоночков не излечит ли
Из рода голытьба?
 
 
Не разобьет чеплашку ли
С малиновым вином?
Не спортит слух ли пташечке
В колене крепостном?
 
 
Гвоздочек посередочке,
Прозрачное весло,
Всё – искорки да звездочки,
Чудное ремесло.
 
 
Под точками да бликами
Дрожит нестройный сон
Переводной картинкою
Заплаканных времен,
 
 
И соловьи-разбойники,
И мебель у крыльца,
И солнце, и покойник
Купает пострельца.
 
 
Уже ль вам проще проскочить
Седое табу неба?
Ужели ваши тросточки
Касаются судеб?
 
 
Каленые кузнечики,
Что это значит – спать?
Сентябрь уж. Жизнь – на плечиках?
Как подлинно узнать?
***
 
 
Как мне зябко!
 
 
Как мне зябко, знают только мои ноги.
 
 
Как мне зябко, знают только мои ноги и кот, чьи глаза холодны, как на выцветшем снимке.
 
 
Как мне зябко, знают и кот, чьи глаза холодны, как на выцветшем снимке, и парк пересохший с нищенским бродом.
 
 
Как мне зябко, знает парк пересохший с нищенским бродом и сонная женщина с легким веслом, что однажды оставлена в парке навек, оставлена там, где ее умертвили запахи краски и военные марши.
 
 
Как мне зябко!
 
 
Как мне зябко, знает только военный марш.
У него стопудовые сапоги и глаза карусели.
Так пульсирует боль.
 
 
Боль – это крик петушиный и страх.
А страх дорисует и гребень, и клюв, и у клюва оранжевые завитки.
Вот что такое боль.
На морозе боль забывают.
Постараюсь и я забыть свою боль.
Чтоб не слышать военного марша.
Чтоб не слышать военного марша и запахов краски.
 
 
Как мне зябко!
Как мне зябко, знают только воскресные дети.
Воскресные дети играют в «коробочку», делая вид, что не замечают меня.
А снега все нет.
 
 
Как мне зябко!
Одна только ты не знаешь, как мне зябко.
И я отнял бы права воскрешать любовь у всех, кто силится этоделать.
Я бы крикнул – этого нельзя!
Если бы только мог кричать.
Если бы мне не было так зябко.
Этого нельзя!
 
 
Ибо могут поблекнуть картины жизни, а кот исчезнет совсем.
***
 
 
Когда от глаз моих свой свет сокроют небеса,
Да будет шепоток, да будет теплый сад,
 
 
Да будет в лопухах плотва резвиться с детворою,
Да будет корочка тетрадная древесною корою,
 
 
Заласканная ночь да будет молоком.
Да будет хлебный мякиш под кружевным платком,
 
 
Да будет письма колдовать над чашкой паучок,
Да будет в головах больного сонный порошок.
 
 
Да будет тихим, точно мышь, подслеповатый дождь.
Да будет птицей молодым украденное ложе.
 
 
Да будет несть числа стрекоз на чердаке,
Да будет пламя танцевать на сбитом каблучке,
 
 
И будет первозданный день, и будут чудеса,
Когда от слез моих свой свет сокроют небеса.
***
 
 
Все путаницы старости осенены веретеном.
Засим так серы ангелы в полуистлевших книгах,
И оттого так осторожен сон перед окном,
Что численники врут, когда вериги.
 
 
И в темных комнатах натруженных шкафов
Фарфор не голубеет, умерли соседи,
Но пред испариной могильных лбов
Всяк страх бездомен. Все на Божьем Свете —
 
 
Чаепитие. Бездонное. На улицу порог
Как память хмур. И, как чужие снимки,
Болезни детские, Рождественский пирог
И легких зим беспомощная синька.
 
 
Век, корочка лимонная на самом дне,
Забыть тебя, не обжигая пальцев,
Мудрено. Жаль лакомку. Не ко среде,
Знать, разминуться с веком старцу.
***
 
 
Россия сжигает осенние листья.
 
 
Дни бездыханны над черной водою.
С востока уж боле не тянет халвою.
Россия сжигает осенние листья.
 
 
К утру остывают копченые дачи.
Все золото мира за ночь растрачено.
Россия сжигает осенние листья.
 
 
Царственны волны холодного шелка.
Небу неловко за шалости облака.
Россия сжигает осенние листья.
 
 
Ламе продрогшей Америка снится,
В стеклах пожар. Как здесь не молиться?
Россия сжигает осенние листья.
 
 
По всем закоулкам посланцы разлуки,
Пустые бумаги. Тихо. Ни звука.
Россия сжигает осенние листья.
 
 
Прозрачное время, и что нам весна?
 
Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»