3 книги в месяц за 299 

Внеклассная алхимия – 2Текст

Читать фрагмент
Отметить прочитанной
Как читать книгу после покупки
Шрифт:Меньше АаБольше Аа

© Силаев А. Ю., 2019

Это не книжка в обычном смысле этого слова. Это мне добрые люди предложили «давай издадим что-нибудь твое». А то мое, которое я писал недавно, лежит в московском издательстве. Надеюсь, оно там вылежится до книги. Издавать это два раза – моветон по всем понятиям (да и не сильно законно). «Тогда давай издадим что-нибудь из старого». Это можно.

Но дважды вступать в одну реку не хотелось. У меня есть пара мегабайт прозы «раннего Силаева». Я ничего не имею против этого автора, чем-то он мне близок и сейчас. Но те тексты – несут на себе… вряд ли дух эпохи. Скорее кураж возраста. Мне не стыдно ставить свою подпись под рассказом, например, 1998 года, но и не сильно радостно. Да и сколько можно-то?

Менее скучным вариантом было отрыть сундук текстов, толком нигде не издававшихся. Принюхаться, что из этого мне не сильно чуждо. Часть выкинуть, остальное издать кучей с минимальной правкой.

Раскопанный сундук – мой блог 2008–2010 годов. Все это было в «Живом журнале», была такая (да и сейчас есть – никуда не делась) интеллигентская соцсеть. Каждая вторая моя заметка оттуда, честно говоря, меня сейчас раздражает. Это хорошо. Если я сегодня думаю по-другому, значит, еще живой.

Та половина заметок, что не раздражает – следует далее. Сразу оговорюсь: это не трактат, вообще не книга, не ищите там «сквозной линии». Если надо именно книг, они у меня еще будут. Отсутствие целостности – может быть, минус. А может быть, плюс. Читать можно с любого места. Любыми порциями. Можно по одной странице, по 10, по 100.

Структуры там нет. Зачем-то, правда, выделено десять глав. Зачем-то они названы «пакетами». У Василия Розанова в начале ХХ века было нечто похожее, и оно делилось на «коробы». Вот это оно. Что раньше складывали по коробам – сейчас пакуют в пакеты.

Почему «Внеклассная алхимия – 2»? Потому что нечто похожее с раскапыванием сундуков уже было в 2016 году. Я что-то извлекал, химичил со смыслом, приспосабливал к себе нынешнему. Ну вот, вторая серия.

Пакет № 1

Родина в головах

Есть вроде бы очевидности… «Каждый человек должен любить свою родину». Однако это сомнительное суждение с позиций корректного понятийного мышления. Попробую пояснить.

Во-первых, «любовь» и «долг» – вообще никак не рифмуются. Нет такого долга – любить. Долг может быть в том, чтобы переламывать себя об колено, а любовь, как и понимание – случается и дается, это не продукт волевого усилия. Люди могут быть должны поступать определенным образом, но, конечно, не определенным образом чувствовать. Сфера чувств свободна от долгов. Образец нравственного поведения – садист-педофил, более всего мечтающий поиметь и убить 10-летнего мальчика, имеющий возможность сделать это безнаказанно, но… почему-то этого не делающий. Он – герой кантовского императива, а вовсе не «влюбленные», «родительская любовь», «личная приязнь» и прочие добрости, как бы сопутствующие как бы нашему естеству.

Во-вторых, никакой родины, разумеется, нет. Нет как натурального объекта (в том смысле, в котором нет, к примеру, общественных «классов»). Родина – объект политической рефлексии. Как решили, то и родина. Это конструкт, всегда конструкт. В мире вообще очень много конструктов там, где мерещатся натуральные объекты.

«Что такое родина?» – спросить можно. Точнее, однако, спросить, что считается «родиной» в той или иной рефлексии, не забывая, что это не столь описание «действительного», сколько конструирование сферы должного – императив, программирующий на поведение. Т. е. родина живет только в голове, но то, как она живет, определяет поведение в мире.

Но сначала лучше спросить: кто бенефициар политической рефлексии, в котором есть понятие «родины», как оно понималось в Модерне, XIX–XX вв.? Если «родина» не более чем псевдоним некоей императивности, какого рода анонимы стоят как выгодополучатели? И почему бы им не назвать себя как они есть?

Давайте сравним фразы: «изменить Королю» и «изменить Советской Родине». Изменить Королю действительно можно. Это живой человек, с которым есть некие оговоренные отношения, есть, видимо, присяга. Изменить можно человеку, с которым у тебя отношения, некий договор, а как изменить конструкту?

Однако «изменой родине» всегда подрывается тип господства кого-то, не именующего себя лишний раз. А если бы именовали? В случае Советской Родины это были бы полевые командиры (Котовские, Буденные, Якиры и т. д.), бюрократы сталинского призыва, их дети и внуки, совокупный вырожденный «дорогой Леонид Ильич», наконец та номенклатура, что разобрала СССР в личный траст, во многом эти люди – хрены с горы. То есть говорить лично от себя им довольно странно. А вот «родина» – это да. «Умереть за Дерипаску» нелепо, равно как и «умирать за Хрущева». Родина – это псевдоним вот этих.

Аналогично как-то везде. В обществе Модерна рулит бюрократия и олигархия, как вариант – олигархия через бюрократию (будь то СССР, США или Французская республика). Говорить от себя этим людям неубедительно. Возникает безличность, абсолютный диктатор Сталин с его «есть такое мнение» (а не у меня есть мнение). Не надо от себя. Хуже поверят.

Нация – куда более честная штука. Тоже конструкт, но с меньшей долей неправды. У нации, как у ОАО, могут быть интересы. «Интересы акционеров» – понятно же, о чем речь? А вот «интересы фирмы», «дух фирмы» – это почти всегда передергивание, или безумие, или, точнее, безумие одних и передергивание других. «Корпоративный интерес» и «корпоративный дух» – это разводка. Есть собственник и менеджмент. Если собственник по праву, и менеджмент сильный, там может возникать личная преданность, к которой и апеллируют. И говорят честно: интересы меня, интересы босса, и т. п. Босса, если он крутой и великодушный, можно даже любить. А как можно «любить фирму»? Это извращение, фетишизм.

Если «наше общее дело» – голимая пропаганда, когда она уместна? Когда Главный затрудняется сказать о себе «Я». Потому что не собственник и хозяин, а, например, случайный назначенец и проходимец. Тогда возникают ценности: «дух корпорации», «нам надо», «общее дело».

«Родина» слишком часто – то же самое и в больших масштабах. Позиция аристократии честная: я лучше, я соль земли, я ее оправдание, а твой шанс причаститься оправданию – служить мне. Менее достойное – более достойному.

А вот бюрократии, олигархии, «слугам народа» – нужна, конечно же, Родина. Но «слуг народа» нет. Есть хорошие и плохие хозяева. Плохие хозяева – это те, которые «слуги».

«Национализм» еще можно оформить честно, самый простой способ тут – оглашается длинный-длинный список акционеров (все французы – акционеры Франции), и говорится, что вот его интерес.

«Патриотизм» – это когда служение и жертвенность есть, а «список акционеров» не предъявлен. Кидалово.

Ничего, кроме договора

Вспомним формулу долга и формулу свободы.

«Поступай так, чтобы максима твоих поступков могла лечь в основу всеобщего законодательства». Это про долг. «Свобода как творящая причина самого себя». Насколько они сочетаются?

Попробуем покрутить нравственную формулу. Она скорее про то, чтобы не делать зла, чем про то, чтобы делать добро. К подвигам и любви человека нельзя обязать, и он не вправе их требовать от других. Можно лишь надеяться. А что требовать? Отсутствия агрессии и соблюдения договоров и того, что к ним сводится.

На что ты вправе рассчитывать, то ты и должен сам. Конкретика уже произвольна. Различные соцпакеты, гарантии или их отсутствие – это уже как договорилось.

Заметим на полях, что чем меньше традиционных ценностей, тем больше нужно социальных гарантий. Как раз с пенсией это хорошо видно: если дети ничего не должны старикам, то им тогда становится должно государство, и т. д.

Значит, отсутствие агрессии и договор. Что значит – агрессия? Давайте ее понимать формально: не разрушение чужой сложности. Можно, кстати, нарушение договора свести к агрессии: дал гарантию и не выполнил – это обман, а обман ведь разрушает чужое.

Касательно того, что есть «агрессия», могут быть еще разночтения. Два человека подрались – агрессия? Казалось бы, да. Ну а если оба хотели немного подраться, если драться – их путь самореализации, и соперники были по сути партнерами, как оно говорится, спарринг-парнерами? А матерные фразы – агрессия? В одних контекстах переход на мат несомненно агрессия, в других все нормально, не обидно. Как правило, надо спрашивать – считает ли это нормой тот, кому это предложили? Подраться, поматериться, посношаться под кустом? Если не возражает, то зла-то нет. То есть агрессия определяется конвенционально, и тут мы выбираемся к договоренностям. Форма любого преступления – сделать то, на что нет согласия у той стороны, с которой это делается (если делается не с ней, то ее согласие не требуется).

Все, что человек может сделать плохого, сводится к нарушению договоренностей, если понимать под ними договоры подразумеваемые, неписаные, имплицитные. Например, соблюдение правил вежливости, принятых в данное время в данном месте. Не нарушение того же Уголовного Кодекса.

Можно, при желании, все неписаное сделать писаным, все скрытое – очевидным. Чтобы человек явным для себя образом подписывался на соблюдение правил. С возможностью и не подписываться, конечно. Например, получение паспорта означало бы – и это акцентировалось! – что человек в этот день заключает договор с обществом, по которому принимает и обязуется блюсти текущие законы. Их приняли до него и за него, но он ставит подпись, как бы акцептует оферту.

Если ему нужны другие законы – он может создать себе иное общество, состоящее, для начала, из самого себя. Не взять паспорт, кинуть его в лицо законникам. Да, конечно. Его право. Напомним: мы сейчас описываем некий идеальный мир. Как оно есть сейчас – другой вопрос.

 

Продолжим рыться в идеалах. Итак, паспорт не взяли. После этого отказник – в рамках текущего общества людей – обретает интересный юридический статус, ближе к статусу ценного животного, нежели человека. Человек, не принявший паспорт, обитает рядом с нами. Его жизнь охраняется чем-то вроде занесенности в Красную книгу, убить его – несет плохие следствия для убийцы, но существенно иные, чем убийство члена общества.

А если этот «сам-себе-общество» сам начнет убивать, воровать или просто гадить? С ним расправятся, но по иному принципу, чем с преступником-человеком. В строгом смысле, такой одиночка – не преступник вообще. Его действия не считаются преступными, он совершенно невинен, просто его надо скорее истребить (или как-то иначе обезвредить), как надо истребить волка, таскающего овец. Если же овец таскает преступник, с ним будет несколько иная процедура.

Нет преступления, пока нет закона, и нет закона, пока человек не подписался. Можно, повторю, не подписываться. Ни на Уголовный кодекс, ни на внутренний распорядок фирмы, ни на устав монастыря, ни на другой устав, вольному – воля. Подписка идет как сделка. Человек, подписавшись на ограничение свобод, навешивает на себя пассивы, но взамен получает доступ к активам, чья ценность перевешивает. К примеру, если на закон подписаться, то закон начинает тебя охранять. Чем больше обязательств, тем больше прав. Ради них и заключаются договоры.

Теперь вернемся к началу. В нашей картине все ограничения, лежащие на человеке как его долг, оказываются следствием его же решения. Но ведь это и есть свобода!

Есть древний философский вопрос-парадокс: может ли гипотетический всемогущий Бог нарушить закон, который сам создал как нерушимый? Любой ответ якобы указывает на отсутствие всемогущества. На несвободу того, кто свободен по определению.

Есть грамотный ответ на вопрос: теперь уже нет. Вот именно так звучащий. Бог свободен абсолютно, здесь нет предела. Просто люди склонны понятийно путать свободу и независимость. Независимость это «делаю сейчас, что хочу, без ограничений». А свобода это «я причина самого себя». В чем разница? Если мое хочу ограничено моим же решением, бывшим ранее, с моей свободой все в порядке.

Базовый грех

Можно ли свести все «плохое», что может натворить человек, к единому знаменателю? К праформе плохого и людям вредного?

Ведь, как известно со времен Канта, по содержанию ничего плохого и нет. Поясню на примерах, чем грубее, тем лучше. Не обязательно «плохо» бить человека ногой в лицо, лгать, воровать, совращать несовершеннолетних и т. д. Даже убивать.

Оправдание просто. А если он сам этого хотел? Хотели два человека подраться, например, так же бывает? А некоторым, как все знают, но все равно скажу по секрету – очень нравится война. Как-то выпивал с ветераном двух чеченских кампаний, он говорил – да, был кайф, здесь все скука, а там – нет, будет война – снова поеду. Я не уточнял, что приятнее – убивать или рисковать быть убитым, да и незачем, да и глупо такое уточнять, «война» это комплекс того и другого, и некоторым нравится, да. Число таких людей в двух нациях вполне достаточно, чтобы устроить небольшую войну ко всеобщему удовольствию. Просто надо, чтобы в зону военных действий не попали случайные люди, то большинство, которому война на хрен не сдалась, следует воевать где-нибудь на необитаемом острове – и будет всем счастье.

Есть субкультуры, где принято обманывать и не уважать чужую собственность, есть такие подростки, кому уже нужен секс, и если его (или ее) не совратили пораньше, жизнь пошла хуже, чем могла бы пойти, и т. д.

Так же и любое «добро», вроде бы доброе по содержанию, легко обратимо во зло. Можно задолбать человека вусмерть своей «влюбленностью», «заботой» и прочим. «Кого вы ненавидите больше всего?» – спросили одного философа. «Людей, предлагающих мне помощь тогда, когда я в ней не нуждаюсь». Во как. Эпатировал, надо думать. Но все-таки.

Единственный принцип, определяющий плохое – навязчивость. Предложить человеку то, чего ему не надо. «Эй, сука, сюда иди», – один человек явно хочет подраться, и плохо не то, что он будет бить второго, а что второму этого не надо, по крайней мере, здесь и сейчас.

Навязчивость бывает разной степени тяжести. Понятно, что навязать человеку букет роз не так страшно, как матерную беседу («оскорбление»), а беседу не так страшно, как секс («изнасилование»), и т. п. Но розы – тоже нехорошо.

Но если, положим, два чумазика из гетто подписались, ко всеобщему удовлетворению, подраться за 1000 долларов – они же все равно дерутся каждый день и каждую ночь, а чего им? все хорошо. Несчастный влюбленный куда более неприличное явление, да и любой иждивенец, если его содержат не из любви и великодушия, а потому, что он так «устроился».

В Уголовном Кодексе – масса странных якобы преступлений. Проституция, например. Продажа наркотиков. Даже (но тут надо уточнять) многое из того, что считается коррупцией. В СССР было еще хуже – статьи за тунеядство, гомосексуализм («а за геморрой у вас статьи нету?»). Там нет пострадавших.

Если мечтать о царстве добра, как водится у русской и нерусской интеллигенции… Мораль и законодательство надо строить вокруг навязчивости как базового греха и его различных степеней тяжести. Это не «вседозволенность». Разрубить топором икону на площади – тоже навязчивость. Только это преступление не «против Бога» (сначала докажите, что он есть), а против прохожих, которым это, может быть, неприятно видеть. Проступок легкий, но все-таки.

Мне скажут, что такой подход – либертарианство. Конечно, это оно. Проводить оное в жизнь стоило бы аккуратно, методично, кто-то сказал бы, тоталитарно.

В этой парадигме, кстати, улицы реальнее очистить от гопоты, а мир от фанатиков, чем в привычно-христианской. Религия милосердия плохо легитимирует тип формальной предъявы, с которой можно вести политику, избавляющую от навязчивых.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?
Купите 3 книги одновременно и выберите четвёртую в подарок!

Чтобы воспользоваться акцией, добавьте нужные книги в корзину. Сделать это можно на странице каждой книги, либо в общем списке:

  1. Нажмите на многоточие
    рядом с книгой
  2. Выберите пункт
    «Добавить в корзину»